Диггер - Александр Науменко

Мы проходили через стыки коллекторов, через переходные камеры, где трубы разного диаметра сходились, как ветви дерева, образуя хитросплетение металла и бетона. В одной из таких камер на стене висела старая схема, выполненная на жести, с выдавленными буквами и линиями. Коррозия съела половину, но кое-что читалось. Названия улиц, номера шахт, стрелки направлений. Жила задержался перед схемой, сверяя свой маршрут.

— Правильно идём, товарищи, — заключил он. — Ещё три километра до пересечения с серой веткой.

Три километра. Цифра, которая утром показалась бы ничтожной, сейчас давила свинцовым грузом. Одно дело двигаться на поверхности, а совсем другое под землёй.

Привал. Жила объявил двадцать минут, и я подумал, что он проявляет неожиданное великодушие, пока не заметил, что и сам он сел тяжелее обычного, и фляга в его руке задрожала, когда он подносил её к губам. Даже железный Жила уставал. Просто умел это скрывать лучше остальных.

На привале мы с Ксенией сидели рядом, привалившись спинами к кирпичной стене. Стена отдавала холодом, но после долгого перехода этот холод казался почти приятным, успокаивающим, как прикосновение ледяного компресса к горящему лбу.

— Чем ты занимаешься? — спросила Ксения. — Ну, в обычной жизни. В той жизни.

«В той жизни.» Формулировка, от которой что-то сжалось внутри.

— Учусь, — ответил я. — Второй курс. Информатика.

— Программист?

— Вроде того. Пока больше теория, чем практика. А ты?

— Тоже учусь. Лингвистика, третий курс. Языки. Английский, французский, немного японский.

— Японский?

— Аниме в детстве, — чуть улыбнулась она. — Затянуло. Начала смотреть с субтитрами, потом захотелось без.

Повисла пауза. Обычный, нормальный разговор двух студентов, какой мог бы состояться в кафе, на лавочке в парке, на вечеринке. Только контекст превращал эту нормальность в нечто болезненно-хрупкое, как стеклянная ёлочная игрушка в руках ребёнка.

— А ещё? — спросил я. — Кроме учёбы?

Она помедлила. Я видел, как она решала, говорить или нет. Губы чуть сжались, разжались.

— Подрабатываю. В клубе. «Чёрная пантера».

Я знал. Стриптиз-клуб на Тверской, или рядом с Тверской, точно не помнил. Место с репутацией, которая не нуждалась в комментариях.

— Ясно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Ясно, — повторила она, и в этом повторении уловился вызов, лёгкий, как тень.

Она ждала реакции. Осуждения, любопытства, сальной ухмылки. Я не дал ни того, ни другого, ни третьего.

— Языки пригождаются? — спросил я вместо этого.

Она моргнула. Видимо, не ожидала такого поворота.

— Иногда. Иностранцев много. Проще общаться.

— Японский тоже?

Уголок губ дрогнул.

— Японский пока нет. Японцы в такие места редко ходят. Стесняются. По крайней мере, у нас в стране.

Я кивнул и замолчал. Не стал уточнять, кем именно она работала. Официанткой, барменом, танцовщицей. Не моё дело. И, если честно, в подземном коллекторе после ядерного удара по Москве категории «приличной» и «неприличной» работы потеряли всякий смысл, как потеряли смысл кредиты, ипотеки, экзамены и пятничные алкопланы.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

— За что?

— За то, что не спросил.

Я пожал плечами.

— Не за что, — и мы оба замолчали, но тишина между нами стала другой, мягче, ближе, как одеяло, которым укрываются двое.

Я поймал себя на этой мысли и мысленно выругался. Одеяло. Двое. Чёрт. Аня.

Рядом с нами Крот тихо разговаривал с военным. Я невольно подслушал обрывки. Не из любопытства, а потому что в тоннеле все звуки принадлежат всем.

— Ты кадровый? — спрашивал Крот.

— Срочник. Дембель через два месяца. Был через два месяца.

— Часть где?

— Подмосковье. Я в увольнении был. В Москву приехал, к другу. Вечером зашли в бар, потом это всё. Друг наверху остался. Не успел.

Голос военного не дрогнул. Он произнёс «не успел» с той же интонацией, с какой говорят «не пришёл» или «не позвонил». Обыденно. Как будто речь о мелкой бытовой неприятности, а не о гибели человека. Но за этой обыденностью, я чувствовал, стояла стена, толстая, крепкая, построенная за считанные часы из армейской дисциплины и инстинкта выживания. Стена, за которой пряталось всё, что он не мог себе позволить чувствовать. Пока. Может быть, потом, когда мы выберемся, когда будет безопасно, стена треснет, и всё хлынет наружу. Но не сейчас.

— Бывает, — кивнул Крот.

— Бывает, — согласился военный.

И они замолчали, каждый в своём молчании, разделённом и одновременно общем, как этот тоннель, по которому мы шли.

— У тебя есть кто-то там, наверху? — спросил я Ксению, понизив голос до шепота, чтобы наш разговор не разлетелся эхом по трубе.

Она покачала головой, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Родители в другом городе, далеко. Я звонила им вечером. Мама говорила про рассаду на подоконнике, про то, что папа опять чинит кран на кухне. Обычные вещи, понимаешь. А потом просто…

Я хотел что-то ответить, подобрать слова утешения, но они казались пылью по сравнению с ее потерей. Вместо этого я просто осторожно коснулся ее плеча, чувствуя, как она едва заметно расслабляется под моей рукой.

Она помолчала, потом вдруг спросила, и вопрос застал меня врасплох:

— А ты боишься?

Я хотел ответить «нет» и соврать. Или ответить «да» и показаться слабым. Вместо этого подумал секунду и сказал правду.

— Боюсь. Постоянно. С того момента, как услышал первый удар. Просто научился ходить, когда страшно.

— Как?

— Не знаю. Наверное, просто иду. Шаг за шагом. Если думать о том, что будет через час, через день, через неделю, то ноги отказывают. А если думать только о следующем шаге, то получается.

Она кивнула, медленно, словно примеряла эту мысль на себя.

— Следующий шаг, — повторила она. — Звучит просто.

— На словах всё звучит просто. На деле стопы кровоточат, и хочется лечь на пол и никуда не двигаться.

— Но ты не ложишься.

— Пока нет.

— Почему?

Я задумался. Почему? Не из храбрости, точно нет. Не из долга. Не из