Графомания. Не прислоняться - Виталий Штольман
– Слушай, поездка в Зубову Поляну отменяется.
– Прям сенсация за сенсацией.
– Не говори-ка.
– Обратно отвезти?
– Давай в Ломов заедем, раз уж на Москву мчим. Корешок у меня там.
– Цена та же.
– Да, я уж понял.
– Хорошо, что цветы не купил, – Фомин решил сгладить углы в неприятной беседе, касающейся денег.
– Это да. Так и живем, охваченные отчаянием, опутавшим сердце мужчины.
– Все бабы – суки! Ты им «люблю – куплю», а они ноги о тебя вытирают.
– Равнодушие выбивает из-под ног даже самую крепкую землю! – Димон присосался к самогону.
– Э-э-э-э, ты хорош! Я тебя до кореша твоего не потащу!
– Мнимая простота сюжета обманчива. В этом-то и вся нарочитая жестокость композиции. Когда измученное сердце, обливающееся кровью, стремится к губам, не ждущим поцелуя, образы отчуждения и предательства подчеркивают выразительный образ гниющего мира.
– Ни черта не понял, но красиво. В общем, все бабы – суки, да?
– Ты же женат!
– Ну, Ленка-то у меня не такая. Она – золотце, хотя… Мозги она потрахивает временами… Сереброице… Или как… Серебрице… Во!
– А вот и Ломов!
– Тебе, кстати, куда тут?
– Я покажу. Пока прямо, потом налево.
– Проще ж в навигатор адрес забить.
– Пробужденные лирой не плутают. Доедем.
Жека нервно крутил рулем, пока Димон вспоминал дорогу. Все же нашли. У типичной провинциальной избушки их ожидал старичок.
– Обратно отвезешь?
– За пятак отвезу!
– Ну я ж могу другого вызвать, а ты порожняком поедешь.
– В три ночи?
– В три ночи.
– Ладно, четыре.
– По рукам. Долго ждать?
– Как пойдет беседа.
– За ожидание тогда еще рубалек сверху.
– Достойно закончил торги, – рассмеялся путник.
– Договор?
– Договор.
– Тогда деньги вперед.
– Само собой, – Димон открыл лопатник и протянул обозначенную сумму, – Можешь с нами беседы поводить.
– А что в дом не пустят?
– Михалыч решил рожать, пока у него стоит. Дома пятеро детишек. Спят. Куда там приткнуться-то?
– А чего делать-то? С хорошими людьми можно и пообщаться хоть где…
Общался лишь Михалыч, который решил добавить к остаткам самогона гостя еще полведра, да банку соленых огурцов из погреба. Жека лишь слушал. А почему бы и не послушать, если за все уплачено. Лились истории в декорациях хтони вкупе с второсортным строительным материалом людского несчастья: о том, как сосед продавал землю, на которой его род проживал более двухсот лет, что подтверждалось архивными сведениями о предке в чине офицера, служившем еще Николаю I и найденных монетках той эпохи, далее либеральный говномет на полчаса и мнения о том, как правильно управлять страной и где следует навести порядок; о приеме чермета; о том, как лудоман с соседней улицы убил жену и дочь, чтобы не вешать на них долг в пятьсот тысяч; о том, как мать ехала с невесткой к сыну, которого забирают в армию, по дороге у нее оторвался тромб и они разбились; о том, как семейка антипрививочников и социопатов выпаривала из воды хлорку, чтобы искупать детей; о том, как как на их улице объявился вор-оконщик, что обокрал учительницу, но деньги, собранные детьми на шторы не тронул и многое другое… Закончилось все тем, что Димон свалился с лавки. Как сидел, так и брякнулся.
– Вези-ка ты его домой, – подвел итог старик, – Слабенький он что-то стал. В былые дни до утра пили.
– Он же в мясо. Весь салон мне фаршем замечет, – тут-то терпение Жеки начало трещать по швам.
– Добродушия в тебе мало.
– Что это мало?
– А что много?
– Достаточно.
– Подойди к бочке. Глянь в отражение. В глаза. Что за ними скрывается?
– Мне некогда. Мне работать надо. Я поехал.
– Душа там. Я вижу, что скрывается за ней хороший человек.
– Ни черта я не хороший.
– Тебе уплочено было?
– Допустим.
– Вот и вези, раз уплочено. Дело доброе сделаешь.
– А куда его везти-то?
– Домой.
– Адрес имеется?
– Онежская, дом семнадцать.
– В Пензе?