22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
– Нет, конечно.
– Вот и правильно. Никому больше не пиши, а то товар обесценится.
– Ты вообще что-нибудь читал из моего?
– Я?
– Ты.
– Да че-то некогда было.
– А чем ты целыми днями занят?
– На работу вообще-то хожу. На завод. Это тебе не бумагу марать.
– А потом?
– Потом сплю.
– А потом?
– А потом суп с котом. Постой восемь часов у станка на ногах и поговорим. Пришел двадцать минут назад, а уже заебал.
– Я тоже скучал по тебе.
– Брат, братишка, чего ты начинаешь, знаешь же все…
– Знаю!
– Ну вот и все!
– Все!
Митяй протянул мне руку и сильно пожал.
– Слушай, ты это не обессудь, на работу собираться пора.
– Какой ты гостеприимный.
– Сказал же…
– Да понял-понял. Все равно в сторону дома собрался. Там Данька приехал. Надо бы свидеться.
– А вы в Москве своей, чего не видитесь?
– Я в Люберцах, а он на другом конце области. Далече ехать.
– Слышь, я без понятия, для меня это все Москва…Люберцы-Шмюберцы. Выросли вместе, а даже не видитесь. Позорище какое-то…, – Царь показательно плюнул в открытую форточку.
– Ты с Бориской вон тоже не видишься…
– А мы с ним и не кореша. Это вы его таскали постоянно с собой, чтоб папенька отмазал, если че. Вот правильно его посадили. Ворюгу клятую.
– Повторяетесь, батенька!
– И буду повторять. Ненавижу буржуев. Все беды из-за них. И этого хлыща надо сажать. Пусть посидит подумает. Меня вон за разбитую морду, да мобилку дешманскую, полтора года за забором держали. Нет бы по УДО выпустить. Какой там…от звонка до звонка, а эти воруют все, что плохо лежит. Вот потому-то мы в жопе и живем. Понял, почему?
– Я с первого раза понял.
– Вот и да. Об этом надо постоянно говорить, не молчать. Может что-то тогда и изменится, а то клятые буржуи трусы грязные прямо с тебя спиздят, а ты улыбаться все будешь, книжонки свои писать. А-ха-ха-ха, у меня трусы спиздили. Читайте люди. Смейтесь. А у них тоже спиздили. Вот вы все и посмеетесь.
– Ладно, пойду я, Митяй.
– Слушай, Виталь, ты не подумай, что я со зла.
– Да брось ты, все понимаю.
– Можешь помочь по-братски?
– До работы подбросить?
– А ты на тачке?
– На батиной.
– Было бы норм, но я не об этом.
– Валяй уже, чего хотел.
– Дай сотки две. Трубы горят.
– Ты ж на завод.
– Так я в ночь. Там никого. Никто и не спалит. Да и чего там будет с полторашки пивка.
Я достал из заднего кармана наличку. Царь увидел фиолетовую бумажку.
– А дай пятьсот!
– Вот ты разбойник с большой дороги.
– Да я отдам. Зарплату получу и отдам, чего ты начинаешь?
– Знаю я, как ты мне отдашь…
– А чего не отдавал когда?
– Видишь, ты даже не помнишь!
– Все я помню.
– В прошлом году брал и позапрошлом.
– Не помню. А если не помню, значит не брал.
– На! – я сунул в его руку бумажку с Архангельском, – и пошел на выход.
– От души, братишка! – крикнул Митяй мне вслед. – А ты до завода-то подбросишь?
– Поехали.
После столь радушного приема у Царя ноги понесли меня в отчий дом, вернее к соседям. К Даниле, что исторически жил со мной в одном здании, только в подъездах разных. Мы потому и выросли вместе. Правда потом как-то раскидала наша жизнь по Подмосковью, куда мы бесславно мигрировали.
Есть вот такие люди, что вы долгое время не видитесь, да даже не созваниваетесь, а потом как ни в чем не бывало общаетесь, как лучшие друзья. В этом-то и есть сок общественной жизни. Кого-то видишь каждый день и ненавидишь, а кому-то рад спустя года.
С Данилой мы встречались нечасто. На то были свои причины. Вернее одна – его жена. Есть женщины странной философии, чья суть заключается в нескончаемом пиздеже. В кассу и не в кассу. Главное молотить активно языком, сотрясая воздух. Она была недовольна всем миром. А почему? Отсутствие жизни в душе, ибо смерть настигла давным-давно. Мясо, ведомое прожженным ящиком мозгом, выдавало судороги мышцы во рту, чтобы выдыхать бред в чистый воздух. Какова цель? Смрадить. Все. Отсюда и все проблемы. Вовремя завалить лицо – тоже отчасти искусство. Но это не про жену Данилы. Капала она на мозг всем. Имея на то основания и не имея. Меня же сия барышня недолюбливала всем сердцем, если оно у нее осталось, ибо я обесчестил ее младшенькую сестрицу. Ну как обесчестил? По-русски, поматросил и бросил. Хотя своей вины в содеянном не признаю. Ладно бы я сам клинья к ней подбивал, а то ж она на меня вешалась, несмотря на все мои попытки выстроить оборонительные редуты. А вообще, если б не она, ко мне жена бы вернулась. Тогда все по-другому могло сложиться. Мда-а-а! Знаете ли, драматургия самой жизни подкидывает такие твисты, что ни одному писаке и не выдумать подобного, а зрители восторженно хлопают в ладоши, рыдая проливным дождем. Люди в какой-то момент начинают верить во свои влажные фантазии, особенно когда это касается амурных дел. Один добрый взгляд может заставить спланировать всю оставшуюся жизнь и имена будущих детей. Когда накрывает эмоционал, окружающий мир исчезает, ты не видишь и не слышишь ничего, есть только причина возникновения беспокойства. Желаемое, выданное за действительное, рождает массу непоняток. Чаще стал вспоминать позднего Сэлинджера, ибо мысль об отшельничестве все сильнее и сильнее обретала смысл в моей голове. Уйти в себя. В свою историю. Лес. Птички поют. Уютно потрескивающий костер в печке. Истинное удовольствие. Остальное – неважно.
Звонок в дверь Данилы обозначил мое пришествие. Хозяин не заставил себя долго ждать. Сцена приветствия старых друзей. Гремящий стеклотарой пакет, обозначивший мои самые серьезнейшие намерения на мемориальное побухивание. Затем лавка у подъезда. Бутылка коньяка. Пластиковые стаканчики. Каталка краковской. Пол батона. И шоколадка. Как говорится, все в сборе, можно и приступать.
– А чего женушку свою не привез? – улыбнулся я.
– Да какой там! Ты ж знаешь. Чего ей тут делать?
– Знаю. Женщины дрочат мозг своим мужикам для того, чтобы понять, насколько он крепок в реальном бою, однако