Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

— Ну и как вам работается?

— Тяжело, — признался Лебедев. — Реле залипают. Контакты грязнятся. Каждый серьёзный расчёт гоняем дважды, а особо важный — так и трижды.

Кто-то из молодых помянул мою старую записку про реле и двоичный счёт. Я отмахнулся. Считали и строили здесь без меня.

Я спросил Стечкина, не приписывают ли машине чужую славу. Он ответил что окончательное слово оставалось за стендом, да и двигатели сделали люди. Машина в теплотехнике не смыслит ровным счётом ничего, ей дают столбцы чисел, правило сравнения и порог отбора, а она гоняет эти столбцы друг против друга и отбрасывает негодные сочетания. Температуры там, давления или что угодно ещё, ей безразлично.

На словах про «что угодно ещё» я перестал слушать.

Что угодно! Черт! А ведь шифрованная депеша состоит из таких же колонок цифр! Пятизначные группы, и тысячи этих групп лежат на лентах в моих сейфах без всякой пользы. Вручную сравнивать два таких массива пришлось бы месяцами, и человек на второй сотне строк начинает врать. А этой горе железа всё равно, что ей скармливают, тепловые режимы или чужую переписку!

Стечкин говорил дальше, а я слушал его вполуха, боясь спугнуть мысль.

— Скажите, — начал я, сразу как он закончил, — а частоту знаков в большом массиве она посчитать может? Найти совпадающие куски в двух разных лентах? Разложить сообщения по сходству и прикинуть, с каким периодом повторяется ключ?

По лицам стало видно, что ничего похожего здесь ещё не звучало. Гутенмахер ответил за всех. В принципе машина это может. Понадобится другая коммутация, подготовка лент и несколько дней работы. Только это уже смахивает на задачу совсем другого ведомства.

— Смахивает, — согласился я. — Но надо ее решить.

Готового английского текста я от неё не ждал. Для начала я хотел понять устройство массива, увидеть, какие депеши родственны друг другу, где повторяются служебные куски и в какие недели переписка оживляется. Но нет сомнений, что именно ЭВМ позволит нам взломать чужие шифры. И тогда мы узнаем много интересного…

Назавтра я распорядился доставить в лабораторию ленты перехватов, в опечатанных ящиках и под охраной. Отбор сделал вечером, сам, своей рукой. Из общего массива взял телеграммы между Лондоном и британским представительством в Праге. Причиной выбора было берлинское донесение Судоплатова, и об этой причине больше не знал никто.

Инженеры подняли законный шум. Как же так, установка занята расчётами Климова и Швецова! Я запретил снимать моторные задачи. Днём машина считает двигатели, ночью идёт опыт с лентами. Приоритет остаётся у моторов, и каждый ночной результат перепроверяется вторым прогоном.

— А кто разберёт, что мы там нашли? — спросил Лебедев. — Мы в шифрах не понимаем ничего.

— Понимающих людей приведу завтра.

* * *

Двое подходящих людей у меня были на примете, и обоих дала коминтерновская линия.

Эрнст Ланге, гамбургский математик, до тридцать третьего года преподавал и подрабатывал в страховом обществе актуарными расчётами. Из Германии уходил через Прагу. В Москве его определили в шифровальное хозяйство ОМС, и за три года он изучил европейскую кодовую кухню так, как её знают только люди, которым случалось разбирать собственные провалы. Британскую служебную манеру он выучил отдельно и отзывался о ней с уважением.

Аркадий Векслер, аспирант-математик с мехмата, в шифрах не смыслил, зато считал со скоростью, которой позавидовал бы иной арифмометр и умел разговаривать с инженерами. Пара выходила правильная. Один знал, что искать, второй мог растолковать это реле.

В тот же день я отдельно поговорил с обоими. Рассказал без подробностей, что есть служебная переписка одной иностранной державы. Интерес к ней технический. Работа ночная, добровольная, разговоры о ней запрещены даже между собой, если рядом нет меня. А работать предстоит на новейшем совершено секретном оборудовании, не имеющим аналогов в мире.

Векслер загорелся сразу. К настоящей вычислительной машине его ещё ни разу не подпускали. Ланге слушал молча, потом попросил показать регистрационные журналы. Полчаса он листал их, шевеля губами, и наконец сказал:

— Трафик дипломатический, плотность неровная, и направление всё время одно. Вы ищете определённую переписку, товарищ Брежнев. Хорошо, что не сказали мне, какую.

Молодец! Он сообразил больше, чем я произнёс вслух.

Я представил новичков инженерам как статистиков, которые считают частоты и изучают случайные процессы. Про Лондон и Прагу за этими стенами не знал никто, кроме меня.

Уже за полночь покинув ЦИАМ, я в полном изнеможении отправился домой. Завтра — пленум ЦК, где будет решаться вопрос о старте Большого террора. Успеем ли мы представить контраргументы?

Неизвестно.

Поспать мне удалось часа три. Без четверти девять я уже поднимался по широкой лестнице Сенатского дворца, стараясь не тереть глаза. От недосыпа они саднили, а затылок налился тупой тяжестью.

За столом у входа в зал сотрудник секретариата отыскал мою фамилию в машинописном списке, пододвинул журнал и указал место для подписи. Список был разделён на три части: члены ЦК, кандидаты и приглашённые; моя фамилия значилась в первой. Осознание того, что сегодня я впервые участвую в Пленуме ЦК с правом голоса, заставило меня окончательно проснуться.

Попадавшим сюда впервые Свердловский зал казался неожиданно светлым и высоким. Белоснежные мраморные колонны устремлялись к опоясывавшей его галерее, над которой возвышался купол. Торжественную, почти дворцовую отделку пытались приспособить к партийной работе. Под колоннами теснились ряды столов и стульев, по полу тянулись провода к микрофонам, а на столах лежали папки, блокноты и одинаковые красные карандаши. И хотя заседание ещё не началось, под куполом уже витал сизый табачный дым.

Столы стояли дугами, повторяя очертания зала: в центре размещались члены ЦК, позади — кандидаты, а ещё дальше, у самых стен и дверей, сидели приглашённые — наркомы, их заместители и руководители контрольных органов. Своё место я нашёл по белой картонной табличке:

Член Ц. К. БРЕЖНЕВ Л. И.

Раньше на подобных совещаниях мне приходилось ютиться у стены или в дальнем ряду поближе к выходу, откуда президиум казался единым тёмным массивом, а человека на трибуне было видно лишь со спины. Теперь же, отделенный от возвышения всего несколькими рядами, я отчётливо видел лица, слышал негромкие разговоры и различал раскладываемые на столах бумаги.

В центре длинного стола президиума