Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Черт. Плохая новость.

Пятаков — первый заместитель Орджоникидзе, человек, на котором держалась половина тяжёлой промышленности.

— На чём его взяли? — спросил я.

— Показания арестованных. Жена сдала, она известная сторонница Троцкого. Но есть и другое. Агентурная линия, независимая, донесла, что в декабре тридцать пятого Пятаков летал в Норвегию и виделся там с Троцким. Подтверждено с двух сторон.

— И что вырисовывается?

— Два троцкистских центра в политическом руководстве, основной и параллельный. И третий в армии. — Киров помолчал. — Уже сеть, Леонид Ильич. Кружок болтунов такого не строит.

— А Серго что?

— Воюет за своего зама. А у самого положение хуже некуда. Осенью в Тбилиси арестовали его старшего брата. Серго требует показать дело и дать свидание, ему отказывают. А к пленуму от него ждут доклада о вредительстве в собственном наркомате.

Я понимал. Отказ такого рода в кабинете следователя не сочиняют, его спускают сверху.

Прощаясь, Киров сказал, зачем звал.

— Мне нужно заключение твоей комиссии по Ванникову. Поеду с тобой. Меня заваливают жалобами из Наркомтяжпрома, и я хочу разобрать хотя бы одно такое дело от начала до конца, своими глазами. И помни про пленум, открытие двадцать третьего. Ты же член ЦК, не забыл? Разговор там пойдёт о том же самом, так что быть тебе обязательно.

По дороге домой я крутил услышанное так и этак. Картина выходила на редкость складная, и именно это мне в ней не нравилось.

На следующий день мы с Кировым встретились возле «матросской тишины». Сергей Миронович был мрачен. Его заваливали жалобами из Наркомтяжпрома, и он хотел разобрать хотя бы одно такое дело от начала до конца, своими глазами.

Допросная оказалась тесная, мы едва поместились там. Посреди стоял стол буквой «Т», над ним горела лампа под жестяным абажуром, у стены сидел за машинкой технический секретарь. Следователь разложил перед собой тощую папку с закладками. Моя папка была толще. Устинов ещё накануне собрал мне законным порядком протоколы испытаний ШВАК, переписку Ванникова со Шпитальным, замечания по живучести ствола, сводки по задержкам и трудоёмкости, акты о неполадках ранних образцов.

Ванникова ввели в десять. Я не видел его с осени и в первую секунду не узнал. Директор ТОЗ всегда был крепким и веселым дядькой, любителем соленой шутки и застолий. А тут он сам был на себя не похож. Щёки запали, пиджак повис, как с чужого плеча. Держался он прямо, сел на табурет посреди комнаты, поздоровался со мной и с Кировым кивком, как на совещании. Правую руку сразу опустил под стол, на колени, и до конца допроса ни разу её оттуда не достал.

Следователь зачитал свою конструкцию скучным тоном, как расписание поездов. Подозреваемый Ванников вредительски препятствовал немедленному запуску пушки ШВАК в серию. Производство задержалось. Задержка ослабила вооружение авиации. Стало быть, возражал он сознательно, в интересах врага.

— Обвиняемый, подтверждаете ли вы, что в августе тридцать пятого года подали наркому записку с требованием отложить серийное производство?

— Подтверждаю. — Голос у Ванникова сел, но говорил он внятно. — Пушка тогда не выдерживала собственной стрельбы. Ствол терял живучесть раньше срока, патрон не отработан, автоматику клинило.

— Вы знали, что авиация ждёт эту пушку. Выходит, умышленно задерживали нужное армии оружие?

— Я задерживал негодное оружие.

— Позже недостатки устранили. Выходит, ваши возражения были ложью!

— Устранили их потому, что мы на них указали и потребовали доработки.

— А в марте тридцать шестого вы дали согласие на серию. Выходит, до того скрывали от руководства, что пушку можно выпускать.

Ванников промолчал. Эта конструкция обращала ему во вред любой его ответ.

Я попросил слова.

— Комиссия обязана дать заключение по технической стороне дела. Предлагаю дальше идти по датам и по документам. Каждое решение обвиняемого будем сопоставлять с тем, что он знал в день, когда это решение принимал.

— Материалы комиссии предоставят в установленном порядке, — возразил следователь.

— Материалы у меня с собой, собраны законным порядком через наркомат. — Я положил ладонь на папку. — Начнём с июля тридцать пятого.

Киров кивнул, и следователь спорить не стал.

Я выложил протокол полигонных испытаний за июль тридцать пятого и прочёл вслух. Ствол выдержал около восьмисот выстрелов при заданных полутора тысячах. Автоматика давала до шести задержек на сотню. Под цифрами стояли подписи начальника полигона и двух военпредов.

— Записка Ванникова датирована девятнадцатым августа, через три недели после этих стрельб. На каком основании директор и главный инженер завода обязаны были считать пушку годной?

— Испытания мог подстроить сам обвиняемый.

— Полигон ему не подчинялся. Военпреды тоже. Хотите обвинить и их, вызывайте, разберём и эти подписи. Пока их никто не оспорил, документ действителен.

Киров молча протянул руку, забрал протокол и читал долго, дважды возвращаясь к цифрам.

— Разрешите дополнить? — Ванников подался вперёд, и на минуту передо мной оказался прежний заводской начальник, а не арестант. — Мы тогда же предлагали параллельный путь. Готовить оснастку и инструмент, пока конструктор доводит ствол. Потеряли бы месяц вместо четырёх. Предложение отклонили выше, бумага должна быть в переписке.

— Бумага есть. — Я вынул лист. — Октябрь тридцать пятого, исходящий номер главка. Прошу приобщить.

Следователь записал номер, не глядя на меня. Дальше пошла переписка со Шпитальным, и с каждым листом обвинение худело. В сентябре Шпитальный обещал устранить задержки автоматики за два месяца. В марте задержки стояли на прежнем месте.

— Задержку создавали двое, — заметил я. — Конструктор и завод. А отвечает почему-то один.

— Обвинение предъявлено товарищу Ванникову.

— Вот именно. А может, это Шпитальный вредитель? Хотел чтобы завод выпускал негодные пушки?

Мы долго препирались о протоколах испытаний и.

Часам к четырём Ванников попросил воды. Он взял стакан левой рукой, вода плеснула через край, и на коленях у него расплылось тёмное пятно. Кроме меня, на это никто не обратил внимания.

К пяти часам от цепочки остался один твёрдый факт. Производство действительно задержалось. Всё прочее держалось на оценке Ванникова Шпитальным, известным склочником.

Выгораживать Ванникова я не собирался, о чём сказал вслух. Он рубил сплеча, промежуточного графика наркомату не предложил, а половину решений провёл устно, без бумаг. За такое полагается выговор, возможно снятие с должности.

Напоследок Киров спросил самого Ванникова, есть ли жалобы на содержание. Тот помолчал, глянул на следователя и ответил, что жалоб нет. Пауза вышла длиннее ответа.

Потом Киров повернулся ко мне и спросил напрямую, при следователе