Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

В какой-то момент Руднёв, до того молчавший, спросил:

— Михаил, ради чего вы сохраняете именно эту часть дела?

— Она приносит больше всего.

— Не сейчас. Я спрашиваю не о цифрах.

Я понял не сразу.

Золотое направление было моим.

Не юридически.

В голове.

Я нашёл первые крупинки. Я таскал мешки. Я придумал перейти к снабжению. Каждая подвода на восток напоминала, что однажды я сумел увидеть возможность раньше других.

Продать это означало признать, что этап закончился.

— Потому что я его начал, — сказал я.

Анна кивнула.

— Вот теперь честно.

Я посмотрел на расчёты.

— Сколько дадут?

Кочетов назвал сумму.

Её хватало закрыть Баженова и оставить запас.

— Продаём половину доли, — сказал я. — Не всё. Оставляем право поставлять через их сеть наши изделия отсюда. И договариваемся о фиксированной оплате перевозок, если они используют наших людей.

Анна улыбнулась.

— Вот это уже похоже на разговор, а не на похороны вашей молодости.

— Я ещё молодой.

Руднёв кашлянул.

— Конечно. Особенно рядом со мной.

Он сказал шутливо, но смех быстро перешёл в кашель.

На этот раз долго не проходил.

Я встал.

Он поднял ладонь, запрещая подходить.

Через минуту дыхание выровнялось.

— Не смотрите так, — сказал он.

— Как?

— Будто Баженов пришёл взыскивать уже меня.

Я сел обратно.

Никто не засмеялся.

И тогда впервые за долгое время Руднёв сам посмотрел на закрытый ящик с тетрадью опытов.

Не открыл.

Просто посмотрел.

Я заметил.

Он заметил, что я заметил.

Мы оба промолчали.

Перед тем как окончательно подписать продажу половины восточного направления, я съездил на склад один. Не для проверки товара — это уже сделали без меня. Хотел увидеть место, откуда несколько лет подряд уходили наши обозы.

Стояли пустые телеги, пахло железом, кожей и старым сеном. На стене ещё висела доска с маршрутами: Омск, Томск, дальше на восток. Некоторые названия я когда-то впервые услышал от чужих людей, а потом запомнил так хорошо, будто родился на этих дорогах.

Кочетов нашёл меня там через полчаса.

— Я так и думал.

— Что именно?

— Что придёшь прощаться тайком, чтобы никто не смеялся.

— Я не прощаюсь. Половина остаётся.

— Конечно. А я не хромаю, просто одну ногу берегу.

Он встал рядом и посмотрел на доску.

— Знаешь, что самое смешное? Я раньше думал, ты всё это затеял из-за денег. Потом понял — деньги тебе нужны, но не они главное. Тебе всё время надо доказать, что можешь не зависеть от следующего приказа.

Я хотел отшутиться, но не получилось.

— Двадцать пять лет зависел.

— Вот именно. Только теперь приказов нет, а ты всё равно воюешь. С дорогой, с рынком, с врачами, со старостью Руднёва. Может, иногда можно просто оставить вещь, которая перестала быть нужной.

— Ты с Анной сговорился?

— Нет. Она говорит умнее. Я попроще.

Он снял доску с крюка и протянул мне.

— Забери. Всё равно новым хозяевам свои маршруты рисовать.

Я принёс её домой и поставил в сарае. Не как реликвию. Просто не смог выбросить. Иногда человеку нужен предмет, который напоминает не о победе, а о том, сколько раз он ошибался, прежде чем научился считать.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Омск, 1834 год

Продажа части золотого дела оказалась одновременно поражением и облегчением. Первые недели я ходил по складу с таким выражением, будто меня заставили присутствовать при разделе собственного имущества после смерти, и постоянно отмечал взглядом то, что теперь принадлежало уже не нам. Эти весы уйдут новому хозяину. Две подводы переписаны. Люди, которых я привык считать своими, с первого числа получают деньги из другой кассы. Даже тетради с маршрутами пришлось копировать: по договору часть наработанных связей и путей переходила покупателю.

Самое неприятное заключалось в том, что никто ничего у меня не отнимал. Я сам согласился на сделку, сам торговался за цену, сам поставил подпись и получил именно то, чего добивался, — возможность закрыть долги и перестать каждую весну гадать, не утонет ли очередная партия товара вместе с прибылью за весь год. Разум одобрял решение. Всё остальное вело себя так, будто дом разбирали по брёвнышку.

Анна наблюдала за мной несколько дней, а потом не выдержала.

— Вы сегодня третий раз пересчитываете ремни на тех двух телегах, которые уже неделю как не наши. Если новый хозяин украдёт у себя собственный ремень, это будет его беда, не ваша.

— Я не ремни считаю. Проверяю, всё ли передали по описи.

— Вчера вы проверяли колёса. Позавчера — железо. Перед этим два часа объясняли Кочетову, почему новый приказчик неправильно складывает мешки. По-моему, вы не имущество проверяете. Вы прощаетесь и хотите, чтобы все присутствовали при этом вместе с вами.

Я хотел ответить резко, но остановился. За последние годы я слишком часто обнаруживал, что самое раздражающее в словах Анны — их точность.

— Имею право попрощаться.

— Имеете. Только люди здесь всё ещё работают. Не заставляйте их каждый раз чувствовать, будто вместе с телегой от вас уходит часть жизни. Им и без того непривычно.

— Вы сегодня особенно добра.

— Нет. Просто у нас заказ к вечеру, а хозяин стоит посреди двора и скорбит над чужими колёсами.

После этого я ушёл со склада. Не потому, что согласился, разумеется. Просто заказ действительно надо было закончить.

Через месяц деньги от сделки легли на стол перед Баженовым. Он пересчитал серебро, проверил расписки, долго сверял две суммы в разных книгах, после чего без всякой торжественности достал из папки два векселя и положил их передо мной.

— По этим обязательствам расчёт завершён. Осталась зимняя партия, но там срок впереди, и я не вижу оснований ждать от вас неприятностей.

Я взял бумаги и зачем-то ещё раз посмотрел подписи.

— Значит, дом больше не стоит рядом с долгом.

Баженов поднял глаза.