Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
Я видел пользу.
И ненавидел себя за то, что вижу.
Однажды сказал Руднёву:
— Если бы передача работала, такой человек был бы полезен.
Алексей Матвеевич не вспылил.
— Полезен кому?
— Нам. Делу. Исследованиям.
— А ему самому?
— Он хочет жить.
— Все хотят. Это не отвечает на вопрос.
Мы сидели в кабинете поздно вечером. Оболенцев спал в гостевой комнате после очередного приступа.
— Вы раньше сами говорили, что следующий должен понимать цену.
— Понимать цену — не значит быть выгодным нам. Пётр был почти сыном. Савва — хороший умный человек. Теперь вы хотите добавить ещё одно условие: связи.
— А что плохого в том, что если получится, рядом окажется человек, который способен помочь?
— Ничего. Пока это не становится причиной, по которой вы предлагаете ему риск, а другому — нет.
Я раздражённо откинулся на спинку стула.
— Мы не можем попробовать на всех.
— Именно. Поэтому критерий должен быть медицинским и человеческим, а не вашим списком будущих должностей.
— Вы сами живёте на деньги купцов, которые пришли после Саввы.
Он помолчал.
— Да. И мне это не нравится. Но неприятное последствие ещё не превращается в правило.
Разговор продолжался почти час.
Не короткими репликами, не красивыми афоризмами. Мы возвращались к одним и тем же аргументам, перебивали, сердились. Я говорил, что ресурс уникален и обязан приносить максимальную пользу. Руднёв отвечал, что мы понятия не имеем, ограничен ли вообще этот «ресурс», а главное — не имеем права превращать человека в должность и связи.
В конце он спросил:
— Если завтра к нам привезут человека без денег, без титула и без знакомых, но с тем же состоянием и той же готовностью рискнуть, вы откажете ему ради Оболенцева?
Я не ответил сразу.
И этого оказалось достаточно.
— Вот поэтому, Михаил, выбирать буду я как врач. А вы будете рядом и сможете спорить сколько угодно.
Я ушёл злой.
Утром признал, что он прав не полностью.
К вечеру — что больше чем наполовину.
На третий день мы снова разговаривали, уже спокойнее, и составили правила, которые были гораздо практичнее наших прежних рассуждений: смертельно или тяжело больной человек; отсутствие обычного эффективного лечения; полное понимание того, что мы не знаем результата; возможность отказаться в любой момент; никакой платы за сам эксперимент; никакого обещания пользы нам после успеха.
Оболенцев под эти условия подходил.
Но Руднёв всё равно не спешил.
— Потому что у нас нет нового основания, — повторил он. — Мы уже пробовали кровь внутрь. Пробовали небольшие количества разных фракций. Прямое переливание вам ограничено группой. Что именно изменилось?
Я показал на наши записи.
— Свежесть.
— Поясните.
— Мы каждый раз готовим кровь. Ждём. Отделяем. Переносим. А если то, что нам нужно, быстро погибает вне тела?
Руднёв прищурился.
Вот теперь это была гипотеза.
Не хорошая.
Но новая.
Мы начали с малых безопасных проб вне человека. Сравнивали кровь сразу после взятия и спустя время. Смотрели под микроскопом, хотя понимали, что сам симбиот, если он вообще имеет отдельную форму, мы можем не увидеть.
Разницы не нашли.
Тогда я предложил ещё одну вещь.
— Не цельную кровь. Только жидкую часть, максимально свежую.
— И зачем?
— Если он не в клетках.
— А если в клетках?
— Тогда не сработает.
— Восхитительная научная точность.
Но он записал.
Оболенцев согласился на пробу.
Именно здесь мы совершили ошибку.
Не смертельную.
Но достаточную, чтобы следующие месяцы я вспоминал каждое решение по минутам.
Мы получили небольшое количество моей крови, попытались отделить жидкую часть простейшим способом и ввели очень малый объём. По нашей системе ABO это выглядело допустимо. Мы считали риск небольшим.
Первые минуты ничего не происходило.
Потом Оболенцева затрясло.
Сначала мелко.
Затем начался жар, боль в пояснице, тяжёлое дыхание. Руднёв мгновенно прекратил процедуру. Мы делали всё, что умели, наблюдали до утра.
Пациент выжил.
Через два дня ему стало примерно так же, как до опыта.
Никакого улучшения основного состояния.
Никакой передачи.
Но главное произошло не с ним.
Во время ночи Руднёв почти не садился. К утру он был серым от усталости. Я отправил его спать. Он отказался. Мы поссорились.
— Уйдите, — сказал я. — Я справлюсь.
— Вы не врач.
— Сейчас ему нужен покой и наблюдение. Вы сами это сказали.
— И если начнётся новый приступ?
— Я разбужу вас.
— Когда поймёте, что это приступ?
Я схватил его за локоть.
Не сильно.
Но он дёрнулся, потерял равновесие и сел на край стола так резко, что с него упала чашка.
Мы оба замерли.
Раньше я мог подхватить Руднёва одной рукой, и это выглядело как помощь.
Теперь оказалось, что я только что почти уронил старого человека, потому что решил за него, когда ему отдыхать.
— Простите.
Он тяжело дышал.
— Отпустите.
Я отпустил сразу.
— Простите.
— Я слышал первый раз.
Он всё-таки ушёл через десять минут.
Утром не встал.
Не из-за симбиота, не из-за переливания и не из-за загадочной реакции.
Просто сердце, усталость, возраст и ночь без сна сделали то, что делали с людьми всегда.
Несколько дней у него держалась слабость. Потом появилась одышка даже после лестницы. Он уверял, что пройдёт.
Прошло не полностью.
Оболенцев через месяц уехал.
Он не обвинил нас.
Даже поблагодарил за честность.
— Я знал, что рискую, — сказал он. — И предпочитаю это очередному лекарю, который обещает выздоровление после трёх банок и минеральной воды.
Я спросил, жалеет ли.
— О том, что попробовал? Нет. О том, что не помогло? Конечно.
Он пожал Руднёву руку и задержал её чуть дольше.
— Берегите себя, доктор. Вы выглядите хуже пациента.
После его отъезда Руднёв закрыл тетрадь.
— На время всё.
— Сколько времени?
— Пока не появится причина открыть.
— А если причины не будет?
Он посмотрел на меня устало, но без раздражения.
— Тогда не будет опыта.
— И вы с этим спокойно живёте?
— Нет. Но спокойствие не входит в условия правильного решения.
Я хотел спорить.
Не стал.
Впервые за много лет страх потерять его оказался слабее понимания, что следующий шаг нельзя выдавить из человека одной моей паникой.
Тетрадь легла в ящик.
Ключ Руднёв оставил себе.
Примечание автора