Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

— Ну и что случилось? — задал я мучивший меня вопрос. — Почему у всех были такие лица, словно вы хороните кого-то?

— Проблемка тут возникла нехилая, — объяснил Макс, налил себе из графина, жадно выпил.

— Я так понял, что всё очень плохо. Только зачем было меня тащить сюда?

— Олег, ты не понимаешь. Проблема гораздо глубже. Я тебе объясню. Худсовету поначалу очень понравилось твоё исполнение. Ну как понравилось? Они в восторге были полном. Во-первых, твой голос прекрасно ложится на голос Сашки. Во-вторых, ты вообще хорошо поешь.

— Ты так говоришь, словно некролог читаешь.

— Не перебивай, и так тошно. В общем, все было замечательно. А потом, — он почему-то снизил голос. — Алиса стала требовать, чтобы роль Д’Артаньяна отдали Боярскому.

Я усмехнулся, о чем-то таком я давно подозревал. Во все эти байки о том, что якобы Боярский появился в студии и всех своим видом очаровал, я не очень верил.

— Ну и? Отдавайте роль ему.

— Ты не понимаешь⁈ — прошипел Макс злой коброй. — Нам придётся всё переснимать! И перезаписывать. А денег ни хрена.

— Ну а я-то тут чем могу помочь? Моя роль в этом в чем выражается? Я просто развернусь и уйду. Жаль времени потерянного. У меня сейчас самая горячая пора — готовлю ребят к экзаменам. А вы меня отвлекли.

Максим помолчал, тяжело вздохнул. Сделал призывный жест и через пару минут официантка поставила перед ним стопку с прозрачной жидкостью, которую Дунаевский выпил, и отправил в рот половину бутерброда.

— Не хочешь?

— Я не пью крепкий алкоголь, — ответил я. — От него клетки мозга умирают.

— Ладно. Клетки у него умирают. В общем, Алиса включила там какие-то свои связи, и худсовет вроде как начал вставать на её сторону. Но тут зашёл разговор о бюджете, и возник большой вопрос, кто на это даст ещё денег.

— Макс, я все никак не пойму, к чему ты это клонишь? Я тут при чем?

Этот разговор начал меня утомлять.

— При том, что Лапин, узнав об этом скандале, решил вмешаться.

— Лапин — председатель Гостелерадио?

— Ну да. По его заказу мы эту фильму снимаем. В общем, они решили создать комиссию и выяснить, что тут делать. И на этой комиссии они будут слушать тебя и Боярского. И станут решать, что делать дальше. Ты понимаешь, если оставят тебя, то нам ничего не придётся переснимать и переписывать. А если утвердят Боярского, то придётся все переснимать и всё записывать! Ты можешь представить весь этот ужас?

Я не стал говорить Дунаевскому, что никакого ужаса не вижу и вообще-то мне плевать. А если и в этой реальности получится фильм, который я видел в своём мире, то это будет здорово.

— Ну хорошо. Я представил весь ужас. Дальше что? Вы меня отпустите, наконец?

— Нет! Ты не понимаешь! Сейчас приедут большие шишки и будут вас слушать с Боярским.

— Что? Сам Лапин приедет? Из-за какого-то фильма? Макс, ты серьёзно?

— Ты не представляешь, какой там скандал разгорелся!

— Может и министр культуры приедет? Эх жаль, что Фурцеву сняли. Как бы я мог ее обаять.

— Олег! — Макс оскалился, как злая собака. — Не надо тут дурацких шуток. Нам надо снять фильм!

— Макс, я непрофессиональный певец, у меня связки на пределе. Что я могу спеть? Я уже почти охрип.

— Ничего. Отдохнёшь, поешь и все будет в порядке.

— Знаешь, Макс, я думаю, что это ничего не решит. Главная проблема не я, а Абдулов. Выбирать придётся между ним и Боярским.

— А как тебе наша Леночка? — внезапно спросил Макс, съехав с важной для него темы.

— Леночка? Дриацкая? Да она единственная, которая примиряет меня с вашим балаганом. Такая милая, душа отдыхала, когда я с ней пел. Жаль, что она мало снимается в кино.

— Макс, ты просто козёл! — услышал я нежный женский голосок, от которого я подпрыгнул на месте, и ощутил, словно меня окунули в кипяток.

Я обернулся — за спиной стояла девушка, о которой меня спросил хитрый Макс. Я тут же вскочил, отодвинул стул, чтобы Елена могла сесть рядом. Она присела, положив ногу на ногу. Поставив локоток на столик, оперлась на руку подбородком, прожигая взглядом ухмыляющегося композитора.

— Елена, а я не откажусь ни от одного слова, — проронил я спокойно, усаживаясь обратно на стул. — Это не комплименты, реально моё мнение.

Я не стал говорить актрисе, что ее карьера скоро закончится. И она, решив родить ребёнка, сына Сашу, перечеркнёт всю свою карьеру актрисы. Режиссёр ее театра, Воробьёв, из-за того, что она поставила на первое место семью, лишит её всех ролей.

— Олег, мне тоже было очень приятно с вами работать. Вы прекрасный партнёр. Я не ожидала, что у вас такой красивый баритон, бархатный, сильный, с такой бронзовой ноткой. Вы поёте в каком-то театре?

— Елена, я — учитель физики и астрономии в школе. Мы просто решили поставить этот мюзикл, а наш режиссёр дал послушать Максу мою черновую запись. И все.

— Правда? Никогда бы не подумала. Учитель, — проронила она задумчиво, не сводя с меня своих огромных глаз с мечтательным выражением. — И так хорошо поёте. Почему вы стали учителем?

— Долго рассказывать. Вообще-то хотел быть учёным, астрофизиком. В школу попал, можно сказать, случайно. И это только второй наш мюзикл. До этого мы ставили «Трехгрошовую оперу» по Брехту.

— И вы пели за Мэкки-ножа?

— Ну да.

Рассказывать девушке про наши приключения в восточном Берлине мне не хотелось. Она могла подумать, что я хвастаюсь, пытаюсь произвести на неё впечатление.

— Олег показывал свой спектакль в восточном Берлине в театре Горького, — объяснил Макс, разрушив моё желание не хвастаться.

— Правда? Олег, и как восприняли вашу постановку?

— Нормально. Потом режиссёр театра, который создал Брехт, позволил и там показать свой спектакль.

— Удивительно. Обычно наши театры гастролируют при полупустых залах.

— Да нет, зрители приходили, зал был полный, — я пожал плечами.

— А ещё, Олег пел вместе с Дином Ридом, — ухмыльнулся Дунаевский.

— Ах! — воскликнула Елена. — С самим Ридом? Ну и как он вам? Это так интересно!

— Нормальный мужик. Мы ещё с ним потом поговорили.

— Олег, вы такой скромный, это удивительно, — в глазах девушки уже сиял такой интерес ко мне, что у меня объяло жаром.

Эта дурацкая пиар-акция, которую для меня проводил Дунаевский, закончилась тем, что рядом с ним возник плотный коротко стриженный брюнет в тёмном костюме, с галстуком-бабочкой, и что-то сказал ему, склонившись к уху.

— А, спасибо! — бросил Дунаевский. —