КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов

НЕ БЫВАЕТ ХОРОШЕЙ КАРТИНЫ

Я позволю себе вскользь заметить, что если бы мне предложили заново пройти эту сотню, тысячу шагов, я бы прошёл их не задумываясь, ведь так я и очутился на большой, светящейся площади, полной радости и ликования, – на площади, которую мы, собратья мои, вместе вырвали из лап пустыни, раздобыли, пережив целое приключение, и которая теперь доступна вам всем, дамы, барышни и господа.

Куда ни глянь, всюду яркие краски, но всё же я должен рассказать о том, что знаю: художники, собравшиеся в Амстердаме, естественны как хлеб; их жизнь – вот залог их творчества, я ведь с ними хорошо знаком. Аппель – парикмахер и занят по-настоящему ручным трудом, Корнель обожает арабов, Констант возится с сыном, Карл-Хеннинг Педерсен[65] шепелявит, Ортвад[66] умеет подражать и северному, и южному шведскому акценту, Томмесен[67] – плотник до мозга костей, Хееруп[68] рисует в крошечном сарайчике, а скульптурой занимается в просторном саду. Манкоба[69] – южноафриканец, Бюри в досужие часы становится металлургом, Алешинский – каменщик, Остерлин[70] гнёт спину в канцелярии, Дусе[71] не умеет быть серьёзным – я могу перечислять и дальше. Они все до единого руками и ногами вспахивают жизнь, и именно поэтому они делают то, что делают.

Куда ни глянь, всюду яркие краски, но всё же я должен рассказать, что́ думают они и что́ думаю я: всеобщая напасть нынешнего поганого времени, цепь, на которую посадили нашу эпоху, – это формализм.

БЕЗ ОГРОМНОГО УДОВОЛЬСТВИЯ

Люди живут за пределами своего «я», как самовольные поселенцы, или внутри своего «я», как троглодиты. Те, кто не хватается за нить реальности, тонут в омуте, а те, кто остаётся на поверхности, живут плоской, как блин, жизнью. Они, можно сказать, притерпелись к запаху ладана, которым наполняется внутренняя жизнь, оторвавшись от внешней, а заодно и к запаху декораций, к этой жуткой вони клея, которая поднимается, когда действительность лишают сердца, крови и инстинктов.

Но ведь нельзя же, чтобы реальность сводилась к тоске тупиков, к рабочему комбинезону фрезеровщика, к женщине, причёсывающейся у туалетного столика, к минотавру, сельдерею, селёдке, гитаре, цветочному горшку, к церкви или к уездному памятнику.

Однако вокруг – тьмы туристов, и фотоаппарат с похожим на коровий глаз объективом пользуется бешеной популярностью. А люди не видят ничего, кроме смены караула, военных мундиров, дверей и номеров, такси и кошек. Нет никого, кто мог бы с широко раскрытыми глазами исследовать невероятные заросли повседневной жизни, кто решился бы объять всё окружающее нас со всех сторон, кто перестал бы обращаться со вселенной как с рынком безумств.

Эти люди всё разбомбили. Кто из любопытства, кто по приказу или по глупости. После них остались одни лишь голые каркасы. И столица у них – Хиросима. Они превратили в пепел сказочные деревушки в своих же сердцах, истребили чу́дных рыб, ткущих полотно океана, уничтожили невидимое убранство видимого дома и всю вселенную, чей поцелуй – лишь побочный эффект.

Формализм замыкает круг, ради него они пожертвовали всем, что видели или могли увидеть, о чём могли догадаться, к чему могли прикоснуться изнутри, что могли сделать. Даже самой неказистой системы, самой захудалой администрации достаточно для того, чтобы топтание на месте показалось им жизнью, а прогресс превратился в стремление разгромить всё, что лежит за витриной, и приберечь лишь чёрствые крендели, плесневеющие внутри.

Вокруг них – неистовый шум прибоя, а они живут, точно кроты в солнечных очках, меж тем подземные ходы у них вычищены, скверы причёсаны как полагается, на французский манер, обыденность съедает столько времени, создаёт столько проблем, отнимает столько сил, но времени полным-полно, так что всё в порядке. Даже самого прозрачного намёка на порядок, даже какого-нибудь обрывка метода этим акробатам хватает, чтобы твёрдо стоять на ногах в непроходимой хляби. Банкнота – вот же нелепейшая вещь, навязанная самой что ни на есть ханжеской диктатурой, но на банкноте стоит номер и подпись, а значит, всё в порядке.

В смердящем великосветском салоне сеют и жнут враньё, тактика выворачивает язык наизнанку, но так делают все, а значит, всё в порядке. В бесконечном множестве привычек мерещится свобода: ведь привычку можно и поменять.

В ИСКУССТВЕ НЕ МЕСТО ЛЮБЕЗНОСТЯМ. ИСКУССТВО – ЭТО БЕСПАРДОННОЕ ЖЕЛАНИЕ

Кто защищает формализм, оправдывает его, снабжает его неудобоваримой философией, напичканной канцеляритом, – тот рационалист.

Кто с формализмом борется, приподнимая железную завесу, или же просто его изобличая, – тот безумец.

Для этих почитателей порядка сновидение, ёмко и символично выражающее наши желания, – всего лишь нелепая шутка. Им удобно жить, повернувшись спиной к собственным желаниям.

Однако самое глубокое противоречие, самый главный их провал не в этом, а в том, как сильно они извращают внешние образы, формы и обличия, и чем сильнее, тем крепче они за них цепляются, видя в них единственный вариант действительности.

На самом деле они набили каркасы, закрыли фасады обшивкой, а сами сидят внутри, там, где-то в глубине, с гигантскими приборами для вранья.

Посреди всего этого особенно ценно хорошее, жирное пятно краски. Так кричит рука художника, на которого формалисты надели намордник, так вопит материя, которую формализм хочет отдать в рабство духу – и ведь ещё какому: духу салонов или духу лестничных клеток.

ЛУЧШАЯ КАРТИНА – ТА, КОТОРУЮ НЕ МОЖЕТ ПРИНЯТЬ РАЗУМ