Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

На аэродроме взвыла сирена.

Механики сорвали чехлы, к машинам побежали лётчики. И-15 взлетали первыми, один за другим, не дожидаясь красивого построения над полем. И-17 зарулили к началу полосы парами. Моторы ревели так, что в командном пункте дрожали стёкла.

Оставаться здесь, на КП, у радиопередатчика и карты оказалось тяжелее, чем смотреть в небо. Отсюда боя не было видно: только голоса в динамике и телефонных трубках, условные значки и хрип в эфире радиостанции. Где-то за стеной моторы уходили вверх, а на столе первая пара была всего лишь двумя синими флажками.

— Пост «Алькоркон», — доложил телефонист. — Курс на северо-восток, прежний. Высота четыре тысячи. Девять больших, семь малых.

— Передайте группе: сектор «Эстремадурская», четыре тысячи, идут на город, — распорядился Смушкевич.

Радист повторил сообщение.

Из динамика донесся голос Серова:

— Первый понял.

Через несколько минут отметки сошлись. Сначала в эфире ничего не происходило. Потом кто-то коротко выдал:

— Вижу.

Следом динамик захлебнулся треском и обрывками фраз.

— «Малые» выше справа…

— Второй, держись…

— Атакую «больших».

Над полем оставалась пустота. Мы слышали бой, но каждый представлял его по-своему.

Первое донесение пришло от наблюдательного поста. Истребители сцепились западнее города. И-15 удалось связать ФИАТы: итальянцы несколько раз прошли сверху короткими атаками, но бипланы не рассыпались и втянули их в виражи.

Дорога к бомбардировщикам была свободна.

— Первая пара начала атаку, — сказал радист.

Серов с ведомым зашёл сверху, из-за солнца. Несколько секунд из динамика шёл один треск, потом — возбуждённый голос:

— Строй ломают! Один вниз!

— Кто говорит? — резко спросил Смушкевич.

Ответа не последовало.

Почти сразу отозвался ведущий второй пары: работал по замыкающей тройке, строй противника расползается. Потом посты начали передавать одно за другим. Бомбардировщики повернули, не дойдя до города. Часть сбросила бомбы в поле, у Каса-де-Кампо. Один горящий упал за Эстремадурской дорогой, второй сел на брюхо, не дотянув до своих, третий развалился в воздухе.

В сущности, ожидаемый результат. Ю-52 в роли бомбардировщика — машина медленная, тупая и почти беззащитная. Пока девятка держала строй, её оборонительные пулемёты кое-что значили. Но как только строй разошёлся, каждый остался сам за себя, и добивать их стало делом техники.

— Резерв не вводить, — приказал Смушкевич. — Держать высоту.

Резерв понадобился буквально через минуту: два ФИАТа вырвались из схватки с И-15 и попытались зайти на пару Серова сверху. Разумеется, ничего не вышло — разница в скорости не позволила макаронникам даже приблизиться к нашим машинам. Верхняя пара перехватила их до атаки — один свалился сразу, второй ушёл вниз со снижением. Общей свалки не получилось: каждая пара держалась своей задачи, наши И-17 в бой на вираже не лезли, уходя от юрких Фиатов на вертикаль или в пике.

Схема работала.

И работала связь! Это, пожалуй, радовало больше всего. Радиостанция — вещь капризная и обидчивая: треск, провалы, чужие голоса, тишина в самый нужный момент. Да, мы провели экранирование, но ФМ-тюнеров до сих пор не было. А тут все три пары отвечали! Не всегда с первого раза, пусть не всегда разборчиво, но отвечали.

За полчаса боя группа ни разу не превратилась в шесть одиночек — а это, если разобраться, было достижением покрупнее любого количества сбитых Юнкерсов.

Это заявка на победы в 41-м.

Тем временем заговорил пост у Каса-де-Кампо: И-15 с бортовым номером семь горел и падал в расположении республиканцев. Лётчик выпрыгнул, купол раскрылся, ветер сносил его к своим.

В командном пункте стало тихо.

А ещё через минуту Серов доложил, что противник уходит на запад. Это означало — прямо к линии фронта.

— Первому прекратить преследование, — приказал Смушкевич.

Радист передал команду.

— Первый понял, — отозвался Серов.

Но разворота не было. Наблюдательный пост у шоссе сообщил, что три самолёта продолжают идти на запад. Один впереди, два следом.

— Повторить приказ!

Лицо Якова Владимировича налилось гневом.

— Первому: прекратить атаку. Возвращаться! — резко бросил он в передатчик.

На этот раз ответ задержался.

— Выхожу, — донеслось сквозь далекий треск.

Прошло ещё полминуты. Очень длинные полминуты!

Я смотрел на красную линию и представлял, как И-17 садится с пробитым радиатором на чужой стороне. Дальше вступала группа Старинова. Дальше — взрывчатка, чёрный дым над разбитой машиной и доклад в Москву о том, как именно я выполнил личное обещание, данное Сталину.

— Они пересекли? — спросил я.

Смушкевич не ответил.

Наконец один из постов передал: пара разворачивается. Повреждённый ФИАТ ушёл за линию фронта.

На аэродром И-17 вернулись последними.

Пока они заходили на посадку, люди высыпали из укрытий. Кто-то кричал, механики размахивали фуражками, кто-то уже считал на пальцах. По предварительным донесениям выходило четыре сбитых бомбардировщика и один истребитель. Наши потери — один И-15, лётчик жив, к вечеру его обещали привезти из Мадрида. Ещё две машины вернулись с пробоинами.

Для первого перехвата по-настоящему хороший счёт.

Найдя по номеру машину Серова, я поспешил к ней.

Откинув фонарь, он снял шлем, выбрался из кабины на крыло и сразу увидел меня. Восторг вокруг его не обманул.

— Почему не выполнили приказ?

— Выполнил. Вышел из атаки и вернулся.

— После повторной команды!

— Противник был под ударом. Если бы я резко отвернул, ведомый проскочил бы вперёд и оказался под огнём.

— Вы продолжали стрелять?

Серов помолчал.

— Продолжал.

— Значит, из атаки не выходили.

— Я её завершал. С воздуха границы не видно. Там дым, дороги, одинаковые поля. Ведущий принимает решение по обстановке, а не по карандашной черте на карте.

И правда: на линии фронта не написано, что это линия фронта. Никакой ориентир не держится, когда под тобой горят деревни, а машина идёт четыреста с лишним. Любая комиссия приняла бы такое объяснение и закрыла бы вопрос.

Беда была в том, что я ему не верил.

Он не терял ориентировку. Он всё понимал — и где проходит фронт, и что итальянец уже дымит и до своих дотянет разве что чудом, и что приказ возвращаться был отдан не просто так. Просто в ту секунду ему показалось, что дожать и сбить важнее.

А теперь он стоял передо мной, спокойный, вежливый, и излагал версию, которую невозможно опровергнуть.

Смазливый сукин сын!

— Вы рисковали не только собой