Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Два уровня – конкретный и абстрактный – сошлись в поединке, и все стороны жизни, культурной и духовной, отразили его исход.

169

Ментальность есть мировосприятие в категориях и формах родного языка, соединяющее интеллектуальные, волевые и духовные качества национального характера в типичных его свойствах. В русской традиции соответствующая категория именуется духовностью.

Язык воплощает и национальный характер, и национальную идею, и национальные идеалы, которые – в законченном их виде – могут быть представлены в традиционных символах данной культуры.

Однако было бы ошибочным ментальность сводить только к совокупности символов культуры. Словесный знак скрывает за собою самые разные оттенки выражения мысли (в значении mens), и не только символы, но также образы, понятия и под. Поставив проблему в такую плоскость, мы сможем более исторично осмыслить последовательное развитие национальной ментальности.

В древнейшие времена человек попросту не имел никакого другого, кроме языка, инструмента для развития своих интеллектуальных потенций. Верно это и в отношении к Средневековью, которое вовсе не было «темным веком» истории человечества. Как раз в становлении национальных форм ментальности Средние века сыграли важную роль, о чем говорили и русские философы, касавшиеся истории Средних веков.

170

Поскольку средневековая культура носит вербальный характер, во всех своих проявлениях она восходит к словесному знаку и связана с ним, символически представленным в сакральном тексте. Достоинство текста определялось рангом заключенного в нем символа; образец – это традиционно почитаемый текст, не требующий преобразований и потому сохраняемый значительное время. Благодаря этим особенностям средневекового источника у нас появляется возможность раскрыть основные понятия и образы средневековой культуры с помощью языка, достаточно хорошо изученного в исторической перспективе его категорий и форм.

Итак, столкновение славянской языческой и византийско-христианской культур определило диалектическое напряжение в развитии новых представлений и символов, породило энергию действия, которая развивала как саму русскую ментальность, так и формы научной рефлексии на ее основе.

Выделяется несколько этапов развития русского самосознания, каждый из них имеет свои особенности в отношении к другим эпохам. Например, в отношении к этике; согласно мнению Н.А. Бердяева, это – последовательность этики творчества, этики закона и этики искупления: несмотря на кажущуюся несводимость указанных философом понятий к фактам языковой истории, они прямым образом соотносятся с содержанием языкового знака как средством воплощения последовательно предъявляемых историей этических норм:

· образ в режиме этики творчества,

· понятие – в этике закона,

· символ – в этике искупления.

Ср. с этим смену черт сознания, культуры, жизненных ценностей и даже «систем истины», показанную Питиримом Сорокиным [1992, с. 488 и сл.], но с обратной перспективой движения: этапы идеациональной, идеалистической и сенсативной этики (сверхчувственные, рациональные и чувственные формы выражения, ведущие от символа через понятие к образу, который в современной культуре достигает высших степеней «стерильности»).

Останавливает внимание параллелизм, существующий между ментальными и языковыми явлениями в их развитии. Задача исследователя заключается в определении основных – концептуальных – смещений в сфере сознания, но в той мере, как их можно восстановить с помощью изменяющихся категорий языка и неизменных во времени текстов.

171

Основной смысл «реальной философии» русского Средневековья состоял в освоении, если можно так выразиться, третьего лишнего, обретаемого в трехмерном пространстве сущностей и существ. Исходно языческая, первоначально плоскостная картина мира (верх – низ, право – лево) подвергается мистическому постижению глубины трехмерного пространства бытия. Отражается на сознании этот процесс самым разным образом.

Это и третья сила (дух на фоне тела и в связи с душой), и третье измерение (глубина на фоне длины – ширины и в связи с высотой), и третья субстанция (например, лик на фоне традиционно воспринимаемой противоположности физического лица и личины-образа, в связи с развитием представлений о личности), третья форма существования (вечная жизнь на фоне физической формы существования – животъ, – и в связи с социальными ее воплощениями – житие и житье), и т.п. Подобное усиление третьим компонентом, компонентом накапливающихся в сознании знаков культуры, свое материальное воплощение находит как раз в категориях языка. Благодаря языку сущность осуществляется в сознании – становится явлением.

Усиленно развиваются и в конце концов находят свое воплощение в языке категории «третьего»: категория третьего лица (он на фоне я и в связи с ты), времени (внутреннее время – глагольный вид – на фоне времени внешнего, т.е. собственно глагольной категории времени, отсчитываемого с точки зрения говорящего; формирование категории будущего времени на основе многих модальностей – еще одно выявление третьего: наряду с прошедшим и будущим – третьего времени в осознании векторного времени), и т.п. Происходит перераспределение форм собирательности и множественности с длительным сохранением форм двойственного числа при оппозиции единственного и множественного друг другу; в связи с этим становятся возможными и распространяются различные формы выражения разных социальных сущностей (ср. уже указанные различия смысла между формами собирательно-множественного числа: браты, брати, братья, братие, братия, или – в соотношении с двойственным – мужъ супруг’ – два мужа ‘двое мужчин’ – мужи ‘свободные, почтенные люди’). Происходит семантическое сжатие в составе традиционных формул речи и связанное с этим удвоение форм типа стыд и срам, правда-истина; переосмысление некоторых признаков в составе суждения, например, субъект-объектных отношений при формировании новой категории залога, и т.д. Вся система древнерусского языка направлена на коренные преобразования в связи с изменяющимися представлениями о лице и личности, субъекте и объекте, вещи и предмете, отношении и признаке, движении и действии, и мн. др.

Все эти процессы происходят в результате наложения символов христианской культуры с ее точкой отсчета «от человека», т.е. от субъекта, на коренную культуру славянского язычества с характерной для него точкой отсчета «от вещи», т.е. от объекта, точнее, от образа его. Возникла уникальная возможность в едином процессе познания совместить предмет (вещь) и точку зрения на него (взгляд человека); принятие христианства изменяло исконно языческий взгляд на мир со стороны, извне, христианство позволило взглянуть на себя и на мир, вызывая тем самым активность рефлексии о мире. В этом, видимо, и состоит основное культурное значение христианства: синтез культов порождает новую культуру. Эта новая культура неизбежно должна была отразиться в языке; и она действительно