Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

понятного текста. Например, символ [солнце] одновременно может быть истолкован как солнце чувственное, светлое и чистое, и «мысленное», т.е. как истина, нравственный закон и солнце правды. Христианская символика [света] и языческая символика [солнца] совмещаются, давая возможность широкого варьирования в близкозначных терминах (в тексте «Слова» используются некоторые из них: зоря, заря, свѣтъ и свѣтъ свѣтлый, солнце и т.п. вплоть до имен языческих божеств Дажьбога и Хърса), но обязательно в противоположности к тьме, к черному ворону и под. Главное качество символа в «Слове» состоит в дробности и взаимопроницаемости традиционных для Средневековья символов: свет – заря – солнце – Дажьбогъ и под., т.е. составлено по принципу «матрешки» – метонимически, представлением части за целое, части в целом, целого как вместилища частей. Метонимия и есть средство согласования символов в средневековом тексте.

162

В «Слове» находим три основных типа символов: в зависимости от их отношения к референту или к денотату выделяются магический, мифологический и терминологический символы.

Магия звука и цвета создает связь образов с реальностью, причем «картина метафорическая и реальная слиты в одно целое», как по-своему последовательно утверждают историки древней литературы, полагая, что перед нами – «метафоры-символы».

[Золото] есть символ царства, или богатства, или знатности, – все равно относительная цена металла определяется его абсолютной ценностью, и образное содержание текста устанавливается на его реальной содержательности. Реальность многих символов «Слова» доказана историками искусства и натуралистами (черленые щиты, златъ столъ, жемчюжная душа, злато ожерелие, сребрено стружие и под.), поэтому в отношении к предмету (референту) соответствующие формулы не составляют символа, но в отношении к денотату они же – символ. Магические воздействия на силы природы и ответные ее действия на героев повествования лежат в основе таких символов. Субъект-объектные отношения в их слитной взаимности и порождают контекстные символы.

Мифологические символы – символы замещения, уподобления или знамения. Языческий символизм проявляется тут в том, что автор «Слова» каждый раз как бы воплощается в новый персонаж, персонифицируя себя в нем, а не стоит над ним. Взаимопроникаемость языческого мира (человек – дерево – зверь – вода…) становится средством описания этого мира. Косвенное обозначение лица, предмета, явления предпочитается прямому и непосредственному называнию простым указанием одного яркого (типичного или идеального) признака, вынесенного на первый план.

· Велесовъ внуче = Боянъ,

· Дажьбожи внуци = русичи,

· Осмомыслъ = Ярославъ,

· шестокрыльцы = воины или князья.

Уподобление героев волку, ворону, гнезду, зверю, зегзице, лебедям, лисам, орлу, соколу, соловью, туру и т.п. есть, в сущности, то же оборотничество, в котором автор обвиняет князя Всеслава; распространение глаголом (соколомъ полетѣ) или эпитетом (чръный воронъ) подчеркивает каждый раз необходимый признак уподобления. Явления природы, символизирующие различные беды (ветры, солнце, гроза, тучи, дождь, молния, гром, реки текут и пр.) становятся знамением и фоном для происходящих событий.

Новый тип символов в «Слове» – собственно языковые символы, связанные с предметным значением слова. Заимствованная метафора становится символом в новом культурном контексте, но то же происходит и с переработанной в узком контексте литературного памятника языческой метафорой. Так, если вслед за некоторыми исследователями под чистым символом понимать лишь выражения типа [мыслено древо], можно восстановить и реальную историю этого символа. Такую работу проделывали не один раз, опять-таки доказывая широкий смысл всякого символического образа. Мысленное древо – это и древо слова Божия (согласно Оригену), и мифологическое «древо жизни», «древо познания» и даже «древо поэзии», соотносимое с конкретным контекстом (растекашеться мыслию по древу) – во всех случаях имеется в виду не «древо мысли» или (вещественно) «дерево мыслей», а именно «мысленное», т.е. воображаемое «древо рода» (это толкование В.Ф. Ржиги точнее всего соответствует представлению о символе).

Совмещение образа и понятия (представление образа как понятия) в словесном знаке характерно для всей поэтики «Слова». Реальность термина, перенесенного в новую для него формулу, обогащается дополнительным, фигуральным смыслом и тем самым перерастает в символ – когда утрачивается связь с определенным ритуалом, действием или состоянием конкретного лица или предмета.

Также языкового происхождения и явление символического параллелизма, которое возникает при распространении формулы с определенным смыслом до предложения. Сопоставление внуки – деды – символ времени, сев – жатва – такой же символ, показывающий конкретное следствие из определенной причины (ср. еще битва – пир и пр.). Глаголы оживляют символ, вставляя его в конкретную рамку данного повествования.

Переводя явления материального мира в явления духовного порядка, отвлеченно общие, автор «Слова» по существу создает символ, поскольку такой символ предполагается описанным действием через восприятие этого действия героем повествования (посеянные в битвах кости – взошли печалью). Символическое наполнение текста олицетворениями отвлеченных имен (дух, свет, сила, слава, власть, могущество, хвала, воля и пр.) определяется опять-таки особенностями древнерусского языка: категория собирательности в нем еще не разрушена грамматически, что и вызывало персонификацию отвлеченных имен в форме единственного числа. Символ создается не единичным именем со значением отвлеченного качества или свойства, а сознательно выстроенным рядом таких имен, совместно порождающих контекстный символ – эмоционально окрашенное понятие (определение Л.А. Булаховского).

Таким образом, символ – как категория – также раскрывается только в четком соотнесении с параллельными или противопоставленными ему средствами языка, т.е. системно, и является при этом единственным из художественных средств, о которых можно сказать определенно, что никакого отношения к искусственным приемам поэтической речи он не имеет.

163

Косвенное выявление признака на основе уподобления, при котором основание сравнения

· опускается (катахреза),

· предполагается (металепсис) или

· совмещается с уподобленным (гипаллага),

приводит, между прочим, к отвлечению предполагаемого признака сходства. Символ сам по себе ограничивает движение мысли, но тогда метонимия создает возможность для некоторого движения смысла в пределах, все-таки разрешаемых символом. Законченная система символов оказывается тупиком семантического развития.

Движение смысла от исходного концепта к образу есть одновременно процесс развития отвлеченности и устремленность к абстрагированию. Всякая образность в слове выступает формой воплощения степеней отвлеченности в процессе осознания явлений, предметов и связей между ними. Стилистическое и семантическое соединены в единстве смысла, еще не распавшегося на значения и со-значения.

Описанные на примере «Слова о полку Игореве» художественные формы воплощения образа показали развертывание семантической синкреты (слова естественного языка), которая через символ в литературном тексте (стилистический аспект преобразования) развивалась в гиперонимы нового литературного языка. Это способствовало движению мысли от конкретного и частного к отвлеченному и общему, от образного к логическому и т.п. (семантический аспект преобразования). Тем самым понятие как содержательная форма концепта отличается