Вселенные Высоцкого. На серебряных струнах времени. Поэзия, театр, концерт, кино - Юрий Викторович Доманский
А конец 1980-х был благодатным временем для того, чтобы приступить к изучению поэзии Высоцкого именно как поэзии, ведь в 1988 году в Воронеже прошла первая научная конференция по Высоцкому, благодаря чему легитимизировалась именно исследовательская составляющая в обращениях к наследию поэта. В результате уже в первой половине 1990-х годов случился научный прорыв: монография А.В. Скобелева и С.М. Шаулова «Владимир Высоцкий: Мир и Слово», книга В.И. Новикова «В Союзе писателей не состоял… (Писатель Владимир Высоцкий)», научно подготовленное А.Е. Крыловым двухтомное собрание сочинений Высоцкого, серия сборников исследовательских статей о Высоцком, изданная в Орле… Во второй половине 1990-х начинают проводиться конференции в московском музее Владимира Высоцкого, там же выходят первые выпуски альманаха «Мир Высоцкого: исследования и материалы», а под самый конец века, в 1999 году, А.В. Кулагин защитил докторскую диссертацию «Эволюция литературного творчества В.С. Высоцкого», первое филологическое квалификационное исследование о Высоцком столь высокого статуса. Всё это и стало основой для формирования уже в нашем столетии мощной филологической отрасли, получившей название «высоцковедение». В самом начале XXI века и я по мере своих скромных сил стал пытаться изучать любимого поэта. Жаль только, что, послушавшись совета старшекурсников, не начал это делать раньше, в студенческие годы.
Между тем Высоцкий был со мной с того самого момента, когда я начал осознавать себя; это были песни-сказки, исполненные, правда, не самим поэтом (первая воспроизводящая музыку техника появится в моём мире несколько позже), а моим папой. Без какого-либо инструментального сопровождения и без попыток подражать характерной хрипотце в моём раннем детстве колыбельными и ванно-банными звучали «Песня-сказка про нечисть» и «Про дикого вепря». Пройдут годы, и уже я буду петь (хотя совсем не владею искусством вокала) своим детям:
В заповедных и дремучих
страшных Муромских лесах
Всяка нечисть бродит тучей
и в проезжих сеет страх:
Воет воем, что твои упокойники,
Если есть там соловьи, то – разбойники.
Страшно, аж жуть!
С появлением же проигрывателя, а потом и магнитофона песни Высоцкого стали частью моего мира, вместе с огромным количеством другой музыки. В понимании же того, о чём пел поэт, случались и курьёзы, об одном из которых я люблю рассказывать по разным поводам. Позволю себе сделать это и сейчас.
Думаю, у каждого, кто слушал Высоцкого в 1970-х и в начале 1980-х годов, ввиду не очень качественных записей того времени есть свой список так называемых «ошибок слуха»: те или иные слова в песнях слышались зачастую совсем не так, как они были задуманы и спеты автором. Явление это, конечно же, не ограничивается только песнями Высоцкого: оно характерно для той части отечественной песенной культуры, что бытовала в эпоху позднего СССР на катушках и кассетах. Однако рассказать я хочу о явлении несколько иного плана, близком к «ошибкам слуха», но тем не менее таковым не являющемся: когда слово в песне было услышано верно, а вот его значение слушателю неизвестно, и слушатель, даже не пытаясь узнать, что незнакомое слово значит, сам наделял его значением исходя из песенного контекста, то есть, по сути, минуя словарное значение, давал слову то, что слушателю казалось контекстуальным смыслом. Пример, о котором расскажу, взят из моего личного опыта.
Активно слушать Высоцкого я стал, будучи школьником средних классов, а потому вполне простительно, что значения каких-то слов мог и не знать. Другое дело, что и не пытался, но это тема отдельного разговора. Во всяком случае, если бы пытался, то не было бы этого примера. Да и подростку, то есть мне, по всей вероятности, было интереснее дать неизвестному слову значение, кажущееся мне уместным по контексту, в котором это слово находится, нежели где-то раздобыть пусть и настоящее, но уже готовое значение. В «Песне-сказке про джинна» («У вина достоинства, говорят, целебные…») оказалось два слова, которые были мною в детстве услышаны правильно, но неправильно поняты.
Во-первых, это слово «амбиция» («„Врёшь!“ – кричу. „Шалишь!“ – кричу. Но и дух – в амбицию, – // Стукнул раз – специалист! – видно по нему»); во-вторых, «аспид» («Вот они подъехали – показали аспиду! // Супротив милиции он ничего не смог»). Но прежде чем я расскажу, что понимал под этими словами, напомню ситуацию песни: ролевой герой (тот, от чьего лица ведётся рассказ), как часто у Высоцкого бывает, обычный советский человек, решил выпить, только в бутылке вместо вина оказался джинн (хорошо бы, если джин, с одной «н», но это был именно джинн, с двумя «н»). Герой решил, что джинн исполнит все его желания, однако тот оказался волшебником узкой специализации: «Изобью за вас любого, можно даже двух», и это было единственное, что он смог предложить своему спасителю. Когда же герой начал возмущаться, джинн продемонстрировал свою сверхспособность: «Стукнул раз – специалист! – видно по нему»; и только милиция смогла урезонить духа-драчуна: «Вывели болезного, руки ему – за спину // И с размаху кинули в чёрный воронок». В итоге же ролевой герой рассуждает:
…Что с ним стало? Может быть, он в тюряге мается, —
Чем в бутылке, лучше уж в Бутырке посидеть!
Ну а может, он теперь боксом занимается, —
Если будет выступать – я пойду смотреть!
Событийный ряд «Песни-сказки про джинна» вполне понятен, как и позиции действующих лиц – ролевого героя и джинна. Что же касается речевой организации, то надо сказать, что лишь некоторые реплики произносит джинн, тогда как бóльшая часть слов принадлежит ролевому герою. Однако и его слова делятся на два типа: во-первых, это сам рассказ о случившемся; во-вторых, те реплики, которые по ходу события произносились героем и предназначались джинну; да и слова джинна мы тоже узнаём от героя. Вот пример, где представлены все три типа речи из песни:
Тут я понял: это – джинн, – он ведь может многое —
Он же может мне сказать: «Враз озолочу!»…