История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

[39] «Монитёр» от 19 марта.

Этот памятник, который должен был закрепить смерть, столь достойную памяти, так и не был воздвигнут. Это упущение давно следовало бы исправить. Однако с некоторых пор имя Симоно дано улице, возле которой мужественный магистрат пал под ударами своих убийц.

Вот копия свидетельства о смерти Симоно, снятая нами с регистров гражданского состояния Этампа:

«В 1792 году, 4 марта, было погребено на кладбище сего прихода мною, нижеподписавшимся кюре, тело г-на Жака-Гийома Симоно, негоцианта и мэра сего города, лет примерно пятидесяти одного от роду, скончавшегося накануне, во время хлебного рынка сего города, на почётном ложе, во главе отряда 18-го полка, бывшего Беррийского, стоявшего в сем городе, и бригады национальной жандармерии сказанного города, в критическую минуту и при попытке заставить исполнять закон».

[40] «Монитёр» от 1 апреля.

[41] Тюрио был одним из выборщиков 1789 года; он играл важную роль в день взятия Бастилии и с тех пор сохранял близкие отношения с Ратушей.

[42] Доклад Катрмера целиком находится в «Журналь де Деба и Декре», с. 206–208, № 220.

[43] Робеспьер, «Защитник Конституции», № 4.

[44] Подлинные выражения петиции.

[45] Эта петиция и статья, которой Робеспьер её предварил, приведены полностью в томе XIV «Парламентской истории», с. 270–277.

[46] «Защитник Конституции», № 4.

[47] См. «Монитёр», «Журналь де Деба и Декре».

[48] См. описание праздника в «Революсьон де Пари», № 152. «Монитёр» говорит, что он состоялся, но не удостаивает его более пространным упоминанием.

[49] История до сих пор умалчивала о том, какой ход получило судопроизводство против убийц Симоно, и о невероятном снисхождении, мы могли бы сказать — о дерзком апофеозе, предметом которого эти убийцы стали несколько месяцев спустя. Мы отыскали полное досье этого судопроизводства. Мы даём его разбор в конце настоящего тома, примечание VII. Там будет видно, что, вопреки утверждениям неофициальных защитников, которых убийцы этампского мэра нашли в Робеспьере и в присягнувшем священнике и выборщике из Мошана, суд присяжных департамента Сена-и-Уаза признал виновных среди лиц, преданных ему по поводу этого преступления (июль 1792 года). На основании его вердикта было вынесено два смертных приговора и восемь приговоров к исправительным наказаниям. Но два месяца спустя, как доказывают другие документы, которые мы также отыскали, осуждённые были освобождены и представлены Законодательному собранию как «два несчастных преследуемых патриота»; осуждавший их приговор был растоптан ногами и предан публичному осмеянию. Вдова Симоно осталась одна с требованием, чтобы маны её супруга были отмщены; но голос, который у неё хватило мужества возвысить через несколько дней после того, как трон Людовика XVI рухнул под гром пушек 10 августа, не был услышан, и в святилище законов никто не осмелился протестовать против безнаказанности, которую сентябрьские убийцы своей частной властью обеспечили тем, кто на несколько месяцев опередил их на поприще убийства и грабежа.

Уже три месяца у власти находилось жирондистское министерство, и благодаря его по меньшей мере молчаливому попустительству Законодательное собрание продолжало подрывать последние основания трона. 29 мая, после оживлённого обсуждения, оно проголосовало за роспуск конституционной гвардии короля и отправило её командующего, герцога де Бриссака, в Орлеан, вслед за министром Делессаром[1].

Этот декрет вызвал огромную радость среди якобинцев и их приверженцев; вечером они толпами устремились к залу манежа, чтобы, по их словам, принести своё почтение законодателям, но также и для того, чтобы окрестности Тюильри огласились мотивом «Ça ira» — тем знаменитым мотивом, который, как говорил по этому случаю мэр Парижа, радует патриотов и заставляет трепетать их врагов[2].

Собрание опасалось, что двор вздумает сопротивляться, и по предложению своего Комитета надзора ещё 28-го постановило заседать непрерывно; но вскоре оно успокоилось: почти одновременно оно узнало, что король утвердил декрет, что г-н де Бриссак арестован и что роспуск совершился мирно. Поэтому, когда Петион объявил, что более нечего опасаться, непрерывное заседание было прекращено вечером 31-го[3].

Утвердив декрет от 29-го, Людовик XVI полностью обезоружил себя; но этого было мало тем, кто замыслил подчинить его страхом народных движений и поработить воле якобинцев. Серван, сменивший Деграва в военном министерстве и примкнувший к партии Ролана против Дюмурье, явился 4 июня в Собрание, не предупредив об этом ни короля, ни своих коллег, и предложил образовать под стенами Парижа лагерь из двадцати тысяч федератов.

Собрание благосклонно встретило эту мысль и передало предложение Сервана, превращённое Мерленом в предложение с места, в Военный комитет для немедленного доклада.

Уже 6-го, несмотря на противодействие правой, требовавшей ответить предварительным вопросом на министерское предложение, сделанное столь необычным образом, оно проголосовало декрет из семи статей, которым учреждался лагерь из двадцати тысяч федератов, набираемых по всей Франции из расчёта пять человек на кантон, предписывалась немедленная отправка к границам всех линейных войск, находившихся в тот момент в столице, и назначалось собрание этих двадцати тысяч добровольцев к 14 июля для образования новой федерации и для того, как говорилось в декрете, чтобы «теснее связать узы братства между департаментами и Парижем».

Предложение Сервана и одобрительное голосование Собрания послужили в совете министров сигналом к самым ожесточённым взаимным упрёкам. Ссора между Дюмурье и Серваном разгорелась до того, что оба схватились за эфесы шпаг, и, не будь короля, пролилась бы кровь.

Волнение было очень велико и в среде парижской национальной гвардии. Некоторые фразы речи Сервана показались конституционалистам весьма неприличными: министр, казалось, ставил под сомнение усердие национальной гвардии и даже выказывал к ней недоверие[4].

Поэтому уже 8 и 9 июня депутации различных батальонов являются к решётке Собрания, жалуются на эту несправедливую атаку, заявляют о своей преданности свободе и отечеству и требуют отмены декрета. Но монтаньяры[5] меняют батареи и переносят спор с самого декрета на петицию, которую, по их утверждению, штаб национальной гвардии распространяет по всем батальонам и которая покрыта подписями, по большей части вырванными обманом и насилием, часто даже у женщин и детей.

В течение нескольких заседаний Собрание занято лишь тем, что выслушивает взаимные обвинения, которыми обмениваются у решётки сторонники петиции и те, кто приходит её обличать. С каждым днём Гора отвоёвывает почву; в начале заседания 10 июня ей удаётся добиться изгнания как клеветников тех петиционеров, которые слишком живо выразили всё негодование, внушаемое им тем, каким образом декрет о лагере был вырван у воодушевления представителей, и не слишком доброжелательными намёками военного министра по адресу парижской национальной гвардии. Тщетно Дюмолар восклицает: