История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно

быть с достоинством присуждаемы лишь самим народом… Если понятно, что в обширной империи власть издавать законы от имени народа должна быть доверена представителям, то, без сомнения, нельзя понять, чтобы кто-либо мог ценить и порицать, любить или ненавидеть, радоваться или печалиться за народ. Публичные почести, как и национальные праздники, суть роскошь свободы; ничто не обязывает народ передавать заботу об их присуждении… более того, в руках магистратов это учреждение может лишь выродиться. Учредительное собрание было право, постановив, что почести великим людям могут быть воздаваемы лишь через два года после их смерти, но оно поступило бы ещё лучше, если бы отказало Законодательному корпусу и всякой установленной власти в праве их присуждать, ибо в деле гения и гражданственности НАРОД НЕПОГРЕШИМ, тогда как всякий другой, кроме него, подвержен великим заблуждениям»[46].

Вопреки Робеспьеру и его фанатикам, праздник состоялся в назначенный день, в первое воскресенье июня. Национальное собрание присутствовало на нём[47]. Все парижские власти — департамент, муниципалитет — явились туда, равно как и национальная гвардия. Что до народных масс, глубоко обработанных якобинцами, то они смотрели на проходивший кортеж, но не присоединялись к нему. Законные надписи, заменившие на знамёнах двусмысленные девизы праздника Шатовьё, не вызвали никакого воодушевления. Якобинские газеты постарались выставить как угрозу появление Закона с обнажённым мечом в руке, как будто Свобода с палицей не была ещё оскорбительнее для тех, кого будущие террористы выдавали за её врагов. Заметили, или, вернее, заставили заметить картину, изображавшую Симоно убитым пиками, тогда как он был убит ружейными выстрелами, штыками и окованными железом палками[48]. Слова «свобода, равенство, собственность», заменившие слова «свобода, равенство, братство», блиставшие на пьедесталах статуй, пронесённых на празднике Шатовьё, были теми же газетами объявлены реакционными[49]. Вот, впрочем, в каких выражениях Робеспьер дал отчёт об этой церемонии в своём «Защитнике Конституции»; этого печального ритора столь часто изображали непреклонным другом закона, что полезно показать: он никогда не уважал иных декретов, кроме изданных по его собственному внушению, и исповедовал пылкий культ законности лишь тогда, когда мог призывать её для сокрушения своих врагов:

«Судьи, администраторы, мэры, муниципалы, установленные власти фигурировали на этой церемонии почти одни; следовательно, это не было национальным праздником, это был праздник публичных должностных лиц. Народ был ни при чём во всём этом. Как это шествие муниципальных корпусов, административных и судебных корпусов воспроизводит образ старого порядка! Штыки, мечи, мундиры — что за украшения для праздника свободной нации! Что сказать об этих угрожающих девизах, которые повсюду представляли Закон разгневанным; где слова „свобода“, „собственность“ появляются лишь один раз, чтобы нельзя было сказать, будто они были формально изгнаны, но только после имени закона, как будто закон есть нечто без свободы, без собственности, ради которых он установлен? Что сказать об этом мече, который из-за этампского мэра, казалось, угрожал великому народу, во всех кризисах Революции выказывавшему умеренность, равную его силе и мужеству?

Каким достойным жалости казалось это шарлатанство истинным друзьям закона, когда они размышляли, что до сего момента этот меч, страшный лишь для слабых, всегда щадил головы великих преступников! Поэтому невозмутимое молчание, глубокое равнодушие публики возвещали, что она считает себя совершенно чуждой этому празднику. Правда, те, кого называют присутствующими, которые во всяком другом случае сочли бы имя Симоно слишком плебейским, чтобы удостоиться такого прославления, казалось, рукоплескали апофеозу, который они рассматривали как ответный удар на праздник свободы солдат Шатовьё». («Защитник Конституции», № IV.)

Все действительно мысленно проводили параллель между двумя праздниками, и много горьких размышлений должно было породить это сравнение в душе всякого, кто сохранил культ истинной свободы и уважение к законам. На первом из этих праздников видели, как демагоги прославляли презрение к Конституции и воинской дисциплине как гражданские добродетели, достойные всеобщего восхищения, и обожествляли под клики невежественной толпы то, что до тех пор считалось самым позорным, — колпак и весло каторжника. На втором — видели, как все власти, порождённые новым порядком вещей, уныло и одиноко водили статую Закона среди равнодушных масс, которые, казалось, присутствовали при погребальном шествии той самой Конституции, которой восемь месяцев назад, увы, был выдан патент на бессмертие.

[1] «Неосторожная слабость, — говорит по этому поводу сам г-н Луи Блан («История Революции»), — первый удар, нанесённый дисциплине, которая умирает, если хоть на миг перестаёт быть подавляющей и неумолимой».

[2] «Декрет 6-го числа был провозглашён, — говорит г-н Луи Блан, — но дисциплина была бесповоротно уничтожена».

[3] Доклад, сделанный Майлем 22 декабря 1791 года в Законодательном собрании, через восемнадцать месяцев после нансийских событий, признаёт, что швейцарцы Шатовьё были мятежниками против закона, что они были виновны, но что они были увлечены, и заключает предложением, чтобы Собрание испросило для них помилование у офицеров полков Кастеллы и Вижье, которые их осудили («Монитёр» 1791 г., с. 1505). Майль не может быть заподозрен в этом случае, поскольку он был членом общества якобинцев, заседал на крайней левой Законодательного собрания и позднее стал членом Конвента и цареубийцей.

Язык демагогов совершенно переменился. В декабре 1791 года швейцарцы Шатовьё были «виновными, но введёнными в заблуждение», а в марте 1792 года — героями и мучениками. Но на другой день после их триумфа ими больше не занимались. Комедия была сыграна!

[4] «Монитёр» 1791 г., с. 1504.

[5] «Швейцарец из Шатовьё», пьеса в двух действиях Дорвиньи, представленная на театре Мольера; «Брак Розетты, или Продолжение Швейцарца из Шатовьё» и др.

[6] Ради исторической точности мы вынуждены заимствовать сами выражения Тальена, хотя их французский язык более чем сомнителен.

[7] Статуя Людовика XIV стояла тогда на Вандомской площади, а статуя Людовика XV — на площади его имени.

[8] В конце настоящего тома, примечание IV, мы приводим полный текст этой любопытной программы, датированной 23 марта 1792 года.

[9] См. все документы этой полемики в «Парламентской истории», т. XIV, с. 62–65.

[10] Простаки, напротив, поддавались буколическим нежностям, которые расточал чувствительный комедиант; так, Лекуэнт-Пюираво восклицал 10 июля с трибуны Национального собрания:

«Есть ли такой департамент, такой город, такой кантон, где имя г-на Колло-д’Эрбуа не было бы известно и любимо?»

Бротто скоро узнали, кто угадал верно — Андре Шенье или Лекуэнт-Пюираво.

[11] См. «Монитёр» от 10 апреля.

[12] «Парламентская история», т. XIV, с. 72.

[13] «Друг народа», № 637.

[14] Сторонники праздника утверждали, будто швейцарцы Шатовьё отказались в июле 1789 года стрелять в народ. Этот полк, как и несколько других, стоял лагерем на Марсовом поле и не имел