История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
За этой длинной вереницей законных и незаконных властей следовал предмет, главным образом предлагаемый восхищению народа, — галера. Ибо в этой ярости ниспровергать всё, что до тех пор чтили, и возвеличивать всё, что презирали, было решено отдать почётное место знаку бесчестия.
Вокруг этой галеры обвивались, как венок из цветов, по выражению поэтичного Тальена, избранные им сорок дев. За ними шли солдаты Шатовьё. Они были намеренно смешаны с бывшими французскими гвардейцами, которые, чтобы вызвать более горячие изъявления, надели свои старые мундиры и несли знамя, ключи и камни Бастилии.
Шествие замыкала колесница, которую влекли двадцать четыре белые лошади и которая заканчивалась в форме носа корабля — опять-таки в напоминание о галере. На ней восседала на курульном кресле колоссальная статуя Свободы. Перед ней, как перед древними идолами, курился фимиам. Правой рукой она указывала народу красный колпак; что же держала она в другой? букет пшеничных колосьев? меч закона? нет — палицу[32]! Разве это не было достаточно знаменательно? Под её ногами, по обычаю, было разбито ярмо. Над ней парила Слава, возвещавшая миру: «Франция свободна!»
Кортеж остановился на Марсовом поле; скопившаяся там толпа зрителей не преминула выразить горячими рукоплесканиями, сколь удовлетворённым почитает она своё любопытство. Скрижаль декларации была возложена на алтарь Отечества; возле неё расставили разные знамёна и эмблемы; колесницу Свободы провезли под звуки музыки вокруг алтаря. Наконец порядок шествия был нарушен, и граждане и гражданки исполнили самые патриотические танцы и фарандолы[33].
VII
Мари-Жозеф Шенье был автором девизов и надписей, представленных взорам толпы; он сочинил стихотворные патриотические хоры, которые пели на разных остановках этой процессии нового рода, предназначенной открыть новый культ — культ распущенности. В то же самое время его брат, Андре Шенье, мстил за поруганный закон в ямбах, где самая кровопролитная ирония соединяется с самой возвышенной поэзией. Так называемый патриотический праздник длился лишь несколько часов; ямбы остались бессмертными и в грядущих веках обильно отомстят за нравственность, разум и справедливость, столь гнусно оскорблённые в тот день Колло д’Эрбуа и его приспешниками. В глазах литераторов и поэтов они напоминают шедевры, завещанные древности Архилохом и Ювеналом; в глазах историка они — восхитительное резюме положения, которое в 1792 году терпели истинные друзья свободы. Это последний крик скорби свободной души, видящей, как исчезают её иллюзии при зареве пожара, зажжённого равной яростью двух крайних партий, на борьбу с которыми она истощила себя.
Увы! зачем нужно вспоминать, что эти великолепные стихи стоили жизни их автору и что новые тираны мстили, как тираны древности, посылая на смерть осмеявшего их поэта!
Привет тебе, божественный триумф! входи в наши стены,
Верни нам тех воинов, что прославлены
Кровью Дезиля и похоронами
Стольких убитых французов.
Никогда ничто столь великое не украшало твоего входа —
Ни тогда, когда тень Мирабо
Некогда шествовала к священному своду,
Где слава даёт гробницу;
Ни тогда, когда умерший Вольтер и его изгнанный прах
Вернулись в стены Парижа,
Победители фанатизма и клеветы,
Поверженной ниц перед его писаниями.
Один-единственный день может достичь столь великой славы,
И этот прекрасный день скоро воссияет:
Это когда ты поведёшь Журдана в нашу армию[34],
А Лафайета — на эшафот.
Какая ярость в Кобленце, какая скорбь для всех тех государей,
Которые, повсюду бесславя наши законы,
Возбуждают против нас и наших провинций
И рабов, и королей!
Они хотели видеть нас всех добычей безумия;
Как же должен поникнуть их лоб,
Меж тем как среди нас — какая гордость, какая радость
Для друзей добродетели,
Для всех вас, о смертные, которые ещё краснеете
И умеете опускать глаза, —
Видеть, как эшевены, которых чтит набережная Рапе[35],
Усаживают на лучезарную колесницу
Тех героев, которых некогда на скамью галер
Усадил оскорбительный приговор
И которые зарезали лишь очень немногих наших братьев
И украли лишь очень немного денег!
Что же вы медлите, гармонические Орфеи?
Если некогда над могилой персов
Пиндар и Эсхил воздвигали трофеи,
То ныне нужны более благородные звуки.
Сорок убийц, любимцев Робеспьера,
Вот-вот вознесутся на наши алтари.
Изящные искусства, оживляющие и холст, и камень,
Спешите, обессмертьте
Великого Колло-д’Эрбуа, его гельветических клиентов,
Этот лоб, который дают героям
Добродетель, таверна и подмога пик;
Населите небо новыми светилами.
О вы, дети Евдокса, Гиппарха и Евклида,
Это вы белокурые волосы,
Павшие с чела робкой королевы,
Сплели в небесные огни;
Это вы счастливый корабль первых аргонавтов
Ещё носите в лазури небес;
Заставьте Атласа стонать под более благородными гостями,
Подобно им владыками морей,
Пусть ночь украсит свои паруса их именами,
И пусть кормчий в беде
Призывает в их галере, украшении небес,
Швейцарцев Колло д’Эрбуа.
VIII
Праздник швейцарцев Шатовьё доказал всем друзьям порядка и Конституции, сколь мало слушают их голос, когда они проповедуют уважение к законам, и сколь глубока уже бездна, вырытая под их ногами якобинцами и их сеидами; они, однако, захотели попытаться вновь привлечь к себе это переменчивое парижское население, которое, думали они, последовало за их противниками лишь из любопытства. Они искали случая и нашли его в устройстве погребального праздника в честь Симоно, мэра Этампа, умершего жертвой своей преданности закону.
В первые месяцы 1792 года во многих местностях близ Парижа вспыхнули волнения, порождённые дороговизной хлеба. В Этампе они были гораздо серьёзнее, чем где-либо ещё. 3 марта вооружённые люди с самого утра обходили окрестные деревни и, сопровождаемые толпой, обманутой ложными слухами, под звуки тревоги и набата врывались на Рыночную площадь, с яростью требуя, чтобы хлеб был таксирован ниже рыночной цены. Мэр, Жак-Гийом Симоно, тщетно пытается дать отпор этим неистовым и вернуть их к порядку; его спокойные и