История террора 1792-1794 гг. Том первый - Луи Мортимер-Терно
Левая часто прерывает это чтение, обвиняет министра в измене и грозит отправить автора записки в верховный суд в Орлеане. Лакюэ, докладчик Военного комитета, оспаривает достоверность утверждений доклада и требует, чтобы он подвергся самому внимательному рассмотрению.
Дюмурье хладнокровно подписывает рукопись, кладёт её на стол и выходит из зала.
Его уход служит сигналом к новым упрёкам; имя предателя и клеветника расточается ему, и декрет предписывает Дюмурье в двадцать четыре часа представить документы, подтверждающие факты, содержащиеся в его докладе.
Гнев Собрания был ничто по сравнению с яростью, проявленной якобинцами и печатью. Три дня генерал был мишенью всех оскорблений, всех угроз, всех неистовств ультрареволюционной партии.
С каким бы достоинством он, если верить ему, ни встречал гнев тех самых якобинцев, чьих милостей недавно так жадно искал, он далеко не был спокоен. Сдержит ли король обещание, ценой которого он принял наследство своих прежних друзей и непопулярность, ставшую неизбежным следствием его поведения? Весь вопрос был для него в этом.
Поэтому он поспешил просить короля утвердить декреты. 15-го вечером он послал своего доверенного Бонкаррера в Тюильри с письмом, в котором сообщал Его Величеству, что если тот не утвердит декреты о священниках и лагере двадцати тысяч, то рискует быть убитым.
Король не пожелал принять Бонкаррера и ответил Дюмурье, что будет ждать его завтра в десять часов; что все его опасения — за государство; что же касается его самого, он на всё готов и что пытаться пугать его бесполезно.
Министр явился на свидание и, не сумев убедить короля, предложил свою отставку; быть может, несколько против его ожидания, король немедленно её принял. Так Дюмурье был уволен через три дня после своих коллег, в тот самый миг, когда полагал, что надолго упрочил своё положение блистательным доказательством преданности, только что данным Людовику XVI[13].
III
Между тем Собрание продолжало пребывать в постоянном волнении, и каждый день новые происшествия доказывали серьёзность положения. 17-го оно по предложению Гупийо учреждает чрезвычайную комиссию из двенадцати членов, которой поручается бдеть над опасностями, угрожающими отечеству[14]. Эта комиссия, неоднократно изменяемая в течение двух следующих месяцев, сыграет роль, позднее доставшуюся знаменитому Комитету общественного спасения Конвента, ибо последний лишь подражал своей предшественнице в этом грозном учреждении. 18-го читаются два письма: первое — от министра юстиции, извещающего о назначении нового кабинета, составленного из почти неизвестных имён; Собрание, привыкшее к таким внезапным переменам, уделяет новому кабинету лишь весьма умеренное внимание. Иначе обстоит дело со вторым письмом: оно подписано Лафайетом и датировано укреплённым лагерем под Мобёжем, 16 июня 1792 года, IV года Свободы. Это был манифест конституционной партии, как послание Ролана было манифестом партии якобинской. В нём давались отличные советы законодательной власти; но пристало ли генералу, стоящему во главе одной из армий, защищавших столицу, облекать их в такую форму? и если он считал нужным их давать, какие средства приготовил он, чтобы добиться их принятия? Надобно сказать: всё поведение генерала Лафайета в этом случае было неосторожно-рыцарственным; оно имело лишь тот результат, что ускорило события, между тем как нельзя было и на миг надеяться, что оно их предотвратит. Во времена кризисов не делают ни предупреждений, ни угроз — действуют. Манифест 16 июня имел для конституционалистов столь же гибельные последствия, как Пильницкая декларация и брауншвейгский манифест — для роялистов.
В своём письме Лафайет обвинял перед Национальным собранием, перед всей Францией якобинцев в том, что они — виновники всех беспорядков. Он изображал их общество как империю, имеющую свою метрополию и свои филиалы, как особую корпорацию внутри французского народа, чью власть она узурпирует и чьих представителей порабощает. С другой стороны, он обличал только что павшее министерство, особенно Дюмурье и Сервана: Дюмурье — наименее извинительного из них, который, казалось, хотел, пожертвовав тремя своими коллегами, упрочить в совете короля своё двусмысленное и скандальное существование; Сервана — чья переписка, достойное порождение вдохновлявшего его клуба, представляла лишь неверные расчёты, пустые обещания, обманчивые или пустые сведения, вероломные и противоречивые советы[15].
Рукоплескания несколько раз прерывали чтение этого письма. Немедленно значительным большинством[16] назначается его напечатание; более того, требуют рассылки по восьмидесяти трём департаментам. Это значило блистательно и безоговорочно одобрить и мнения, и поведение генерала. Верньо бросается на трибуну: «Когда простой гражданин обращается к вам с петицией и предлагает вам совет, вы должны его выслушать; но когда армейский генерал хочет давать вам советы, он может делать это лишь через посредство министров; будь иначе — свободе конец. Что такое советы военачальника, как не приказы? Намерения генерала Лафайета могут быть чисты, но надобно повиноваться принципам, и нарушить их значило бы, по-видимому, одобрить поведение генерала, официально рассылая его письмо по восьмидесяти трём департаментам. Я требую перехода к очередным делам». Предложение Верньо ставится на голосование и не принимается. Тогда левая удваивает крики и возражения, утверждает, что письмо генерала Лафайета не может исходить от него, поскольку он говорит в нём, под датой 16 июня, о событиях, которых ещё не мог знать; что если оно снабжено его подписью, то лишь потому, что эта подпись была дана на чистом листе под письмом, сочинённым в Париже. Но все эти оттягивающие возражения не мешают правой настаивать на рассылке по департаментам. Самые яростные выкрики перекрещиваются, смятение достигает предела, когда Гаде, которому удалось завладеть трибуной, восклицает: «Если генерал может диктовать нам законы, у нас больше нет Конституции; когда Кромвель говорил подобным языком, свобода в Англии была потеряна. Я требую, чтобы письмо генерала было передано Комиссии двенадцати». — «Г-н де Лафайет только этого и просит», — отвечают ему справа.
Передача поручается единогласно, и комиссии предписывается дать отчёт не позднее чем через четыре дня, то есть в пятницу 22 июня. Затем Собрание, которое мгновением ранее отвергло предложение Верньо, само себе противоречит, принимая предварительный вопрос по предложению разослать письмо генерала по департаментам.
Волнение представителей мгновенно передалось Парижу. Вечером оно, естественно, отозвалось в клубе якобинцев, который, прямо задетый письмом генерала, почувствовал, что между ними начинается смертельный поединок. Все корифеи партии — Робеспьер, Камиль Демулен,