Случайные. Женщина, как и беда, не приходит одна - Лина Мак

Мы идём на выход, но уже у самой двери за спиной раздаётся отборный мат Рыжова:

— Вы что, твари, охренели? Не могли уследить?!

И внутри поднимается злорадство, что эта сука мужского пола уже начинает получать по заслугам.

Выходим на улицу, но я всё же не могу себя успокоить. Ненавижу гниль! Хотя сам далеко не святой, и методы мои довольно специфические. Но я не строю из себя благодетеля. А вот Рыжов — не просто жирный боров с деньгами. Это всё дерьмо, что есть в этом городе, и лицо тех, кто считает, что мир принадлежит ему по праву рождения.

— Спокойнее, Демон, — тихо говорит Грек, когда мы садимся в машину. — Он того не стоит.

— Ну что ты! Такие стоят ровно столько, сколько написано на их жирных мордах, — цежу я сквозь зубы.

Но стоит нам подъехать к воротам, как нас останавливает охрана.

— Досмотр, — нагло произносит тот, что останавливается возле моей двери.

Смотрю ему в глаза и молчу. Мозг пытается убедить меня, что это же просто рабочий. У него есть задание, он его выполняет. Но вот от этого желание грохнуть его не становится меньше.

— Да пусть проезжают, — слышу голос с другой стороны и перевожу взгляд на Грека, который подмигивает охраннику с его стороны и, оскалившись, медленно трогается на выезд.

Мы выезжаем с территории клуба, сворачиваем на шоссе. Я откидываюсь на сиденье, пытаюсь отдышаться, но ярость не отпускает. Всё‑таки войне быть. А так хотелось по‑человечески.

И тут я замечаю что‑то странное между передним и задним сиденьем. Наклоняюсь, протягиваю руку и вытаскиваю… пацана. Лет одиннадцати, не больше. Немного худой, но жилистый, грязная толстовка, но не дешёвая, на щеке и под глазом нехилый такой синяк. Он дёргается, напрягается, но не орёт, вторую руку держит, как боксёр, будто ждёт удара, и прикрывает голову.

— Ты кто? — резко спрашиваю я.

— Это что за подгон, мать вашу? — одновременно со мной рычит Грек.

Пацан смотрит на нас по очереди, а в глазах какая‑то дикая для его возраста решимость, даже вызов.

— Дядь, подкинь до города, — говорит он и даже старается улыбнуться, но голос дрожит. И видно, что ему больно.

Грек сворачивает на обочину, но я холодно цежу другу:

— Не останавливайся. А тебе задаю ещё раз вопрос: ты кто такой?

— Максим, — отвечает пацан, только в этот раз увереннее, и снова этот вызов во взгляде.

Сука, будто на себя смотрю! Разве так бывает?

— Дальше, — рычу я и не отпускаю его руку.

— Мне только до города. А там я сам… — последнее он добавляет невнятно.

Хочется встряхнуть его, но замечаю, что за нами едет совсем неприметная тачка.

— Либо ты говоришь, кто такой, — притягиваю пацана к себе ближе, — либо мы останавливаемся и передаём тебя тем, от кого ты удрал.

Пацан сглатывает, но только сильнее губы сжимает. Вот же засранец. Ну, я предупредил.

Глава 6

Глава 6

* * *

Я умерла. Потом поднялась и снова умерла. Двое суток. Ровно столько я подыхаю, а каждый вдох даётся как последний. Внутри — пустота, будто кто‑то выпотрошил меня, оставив лишь оболочку. Мой мальчик, мой сын, неизвестно где. Мысль об этом вонзается в сердце осколками боли, и я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Вот только физическая боль ничто по сравнению с той, что рвёт изнутри.

Брат с черепно‑мозговой травмой. Врачи успокаивают тем, что состояние его стабильно и что он в сознании. Но их слова звучат как пустой звук. Я киваю, улыбаюсь сквозь слёзы, а внутри всё кричит: «Где мой сын? Где?!»

Полиция приходила, но я отказалась от показаний, сославшись на неудачное падение. И самое ужасное, что в глазах этих полицейских я видела высокомерие и довольство. Они смотрели на меня как на ничтожество, как на ещё одну жертву, которая не посмеет поднять голос. Я слишком много дерьма знаю о таких личностях. Слишком многие замазаны по самые яйца. И теперь…

В руках вибрирует мобильный, который я не выпускаю из рук уже вторые сутки. Он стал моим якорем, единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью. Быстро открываю сообщение и понимаю, что мой мир распадается на кусочки. Мелкие осколки, которые впиваются в тело, разрезая его до кровавых потоков:

«Вас предупреждали! Теперь встреча переносится. И мы так поняли, ваш сын вам целиком не нужен».

— Нет, — задыхаясь, шепчу я, и понимаю, что перед глазами всё плывёт от слёз. — Пожалуйста…

Голос ломается, а в груди сердце сжимается так, что дышать почти невозможно. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Поднимаю взгляд и смотрю сквозь открытую дверь, на Димку, который лежит в палате. И, судя по тому, с какой злостью ударяет по койке, он понимает, что происходит. В его глазах та же боль, тот же страх, что и во мне. Мы оба тонем, и никто не протянет руку.

Я вхожу к Диме в палату и прикрываю дверь за собой. Мне кажется, что вокруг все следят за мной. Ждут, что я сделаю. Каждый шорох, каждый взгляд, будто приговор. Я больше не контролирую ситуацию.

Сергей пытался выследить тех, кто мог быть в спорткомплексе, когда пропал Макс, но ничего не вышло. Камеры с чёрного хода не работали, а мобильный Макса я нашла в урне за дверью чёрного хода. Нашла — и чуть не рухнула на месте. Холодная, липкая паника тогда накрыла меня с головой.

Но сегодня что-то происходит не так. Сергей тоже исчез. Он не отвечает на мои звонки и сообщения. Всё остаётся непрочитанным. И хорошие мысли в голову не приходят.

Я чувствую, как снова начинаю задыхаться, но ничего сделать не могу. Всё что у меня было я собрала и скинула на флешку, которая у меня в кармане. Но легче от этого не становится. Флешка кажется свинцовой, будто тянет меня на дно.

— Сола, — зовёт меня брат, а я вздрагиваю от этого прозвища.

— Не называй меня так! — шиплю на брата, и голос дрожит.

Я отучила всех называть себя так, кроме брата. Но каждый раз, когда слышу это обращение,