Пристойное поведение - Кэти Андрес

Год назад его жизнь совершила крутое пике: он развелся с женой, с которой прожил всего год, и ушел в чем был.

Оставил ей и новорожденному сыну всё — квартиру, машину, сбережения.

Просто вычеркнул себя из уравнения, вернулся в мое бюро рядовым инженером, с которого когда-то начинал, и начал строить свою жизнь с абсолютного нуля.

Я уважал его за это. Уважал за то, что он не ныл.

— Моральная поддержка мне не нужна. Я пришел забрать свой тендер.

— Да ладно тебе, Марк, — Паша негромко хмыкнул, опираясь спиной о стекло. — Ты же прекрасно знаешь, кто с минуты на минуту войдет в эти двери в составе голландской делегации. Я решил тебя поддержать.

Пальцы так сильно сжали тонкую ручку фарфоровой чашки, что она чудом не треснула.

Только от одного упоминания о ней, от одной мысли, что сейчас наши орбиты снова пересекутся, внутри всё болезненно, спазмом сжалось. Четыре года. Четыре гребаных года я выжигал ее из себя каленым железом.

— Знаю, — процедил сквозь стиснутые зубы.

Паша внимательно, слишком проницательно посмотрел на мой окаменевший профиль.

— Держишься?

Я резко повернул голову и зло уставился на друга.

— И что это значит?

Паша закатил глаза, абсолютно не впечатлившись моим гневом.

— То и значит. Хватило мне того, что ты тогда в запой ушел. Я второго такого Марка просто не вывезу, мое инженерное сердце не выдержит. Вот и спрашиваю: ты готов ее увидеть?

Внутри полыхнуло глухое раздражение.

— Ты мне теперь всю жизнь это припоминать будешь?

— А то! — Пашка тихо рассмеялся. — Ты же непробиваемый, Соболев. Ты даже после разрыва с Ликой так себя не вел. Разошлись, ты просто отряхнулся, пошел дальше и через неделю уже новый объект брал. А тут… почти месяц не просыхал. К тебе в кабинет зайти было страшно.

— Заткнись, — прорычал я, отворачиваясь обратно к окну.

Он был прав, и от этого бесило еще сильнее.

Если бы кто-то из конкурентов узнал, что железный Марк Соболев месяц глушил виски, глядя в одну точку, из-за девчонки в сером худи — меня бы засмеяли.

Но хуже всего было другое.

Мое гребаное, прогрессирующее безумие.

Если бы кто-то прямо сейчас взломал мой ноутбук и проверил историю браузера за последние четыре года, он бы нашел там только ее. Анна Смирнова. Ведущий архитектор.

Я маниакально, каждый божий день мониторил сайты европейских архитектурных журналов, отслеживал ее проекты, читал ее редкие интервью. Я причинял себе боль абсолютно осознанно.

Смотрел на ее фотографии с фуршетов в Роттердаме, видел, как она улыбается этому прилизанному, рафинированному ублюдку-юристу, с которым теперь жила, и каждый раз чувствовал, как внутри проворачивают нож.

Я ненавидел ее за то, что не захотела слушать. Ненавидел за то, что ушла. И ненавидел себя за то, что до сих пор не мог ее забыть.

В дальнем конце зала с тяжелым щелчком распахнулись массивные дубовые двери.

Гул голосов чиновников и инвесторов мгновенно стих. В зал вошла делегация голландского бюро. Впереди шел их старший партнер, пара юристов, а за ними…

Моя грудная клетка просто перестала двигаться. Кислород мгновенно выгорел из атмосферы.

Вошла она.

Мою правую руку, державшую чашку, вдруг пробила мелкая, предательская дрожь.

Меня затрясло так, словно я резко вышел на мороз без куртки. Стиснул зубы до скрежета, мысленно проклиная себя, уничтожая себя за эту жалкую, слабую физиологическую реакцию.

Возьми себя в руки, Соболев. Ты взрослый мужик. Ты хищник на этом рынке, а не прыщавый студент!

Но я не мог оторвать от нее глаз.

Она изменилась. Боже, как она изменилась. Куда исчезли те растянутые, безразмерные мешки, в которых она пряталась от мира?

На ней были строгие, идеально скроенные широкие брюки с высокой талией, которые делали ее ноги бесконечными. Но сверху… сверху был черный топ. Ткань плотно облегала грудь, оставляя открытыми плечи, ключицы и полоску кожи на животе и ребрах.

И на этой коже, прямо поверх ее старых, страшных шрамов, которые я когда-то целовал, чернели сложные татуировки. Сплетение линий, образующих совершенную геометрию. Это выглядело так дерзко, так порочно и так потрясающе красиво, что у меня пересохло в горле.

Ее волосы были заплетены в сложную, тугую композицию из кос на затылке. Ни одной выбившейся пряди.

Холодная, неприступная, идеальная европейская сука.

Она шла к столу с грацией королевы, которая пришла забирать свои владения.

Аня подняла глаза и безошибочно, сквозь весь зал, нашла меня у окна.

Никакой эмоции. Ни тени страха, смущения или старой боли. Ее взгляд мазнул по мне с равнодушием человека, который смотрит на пустой стул.

Она плавно опустилась в кресло напротив того места, где стояла табличка с названием моего бюро, и элегантно положила перед собой планшет.

— Твою мать… — едва слышно, с присвистом выдохнул Пашка рядом со мной. — Вот это апгрейд.

Я с грохотом поставил недопитую чашку кофе на подоконник.

Шагнул к столу, чувствуя, как кровь тяжелыми, обжигающими толчками бьет в висках. Выдвинул кресло ровно напротив нее и сел.

Председатель тендерной комиссии откашлялся в микрофон, призывая всех к тишине.

Официальная часть началась.

Вокруг зазвучали дежурные фразы о бюджетах, развитии культурного кластера и регламенте презентаций.

Я смотрел прямо на нее. Она смотрела на организаторов, делая какие-то пометки в своем планшете.

Мы были на расстоянии двух метров друг от друга. Нас разделял лишь полированный стол.

Битва началась.

И, глядя на ее чернильные доспехи и ледяные глаза, я понимал, что в этой войне пленных брать не будут.

* * *

Презентации заняли два часа.

Я выступал первым. Жестко, по фактам, оперируя цифрами, графиками нагрузок и логистическими схемами.

Мой проект был монументальным, практичным и идеально вписывался в агрессивную структуру Москвы.

Никаких розовых соплей — только бетон, стекло, функциональность и сверхприбыль. Инвесторы кивали, чиновники одобрительно переглядывались. Я знал, что забираю этот тендер.

А потом к трибуне вышла она.

Анна не читала с планшета.

Она говорила на идеальном, чистом русском, но с какой-то неуловимой, новой интонацией.

Ее голос обволакивал зал.

Она показывала не просто чертежи — она продавала им философию. Озелененные крыши, системы сбора дождевой воды, открытые общественные пространства, световые колодцы.

Ее кластер дышал.

Он был дерзким, футуристичным, но при этом пугающе продуманным до последнего винтика.

Я слушал ее и чувствовал, как внутри закипает гремучая смесь из ярости, гордости и жгучего, невыносимого желания.

Она была безупречна.

Моя девочка, которую я когда-то учил не путать розу ветров для Калифорнии и Сибири, теперь размазывала моих конкурентов по