Виновница судьбы - Анастасия Чехова

Тогда во мне окончательно что-то сломалось — треск эхом отозвался в душе, мир потускнел, цвета выцвели, оставив только серую тень, и боль, бесконечную, как океан, утопающая всё в солёной бездне.

Дни до окончания года просто летели без остановки, я же просто выживала, одевая на себя маску «всё хорошо» — днём улыбка натянутая, как тугая струна, а внутри пустота, холодная и гулкая, как эхо в пустом зале. Для дочери я показывала, что ничего не поменялось: была живой и такой же активной, смеялась над её шутками, чувствуя, как губы растягиваются механически, а в груди колет от усилий. Но только наступала ночь, я заходила к себе в спальню — дверь закрывалась с тихим щелчком, отсекая мир, — как эта маска просто спадала, и выходила разбитая Лэйн: каждая ночь проходила в слезах, горячих и солёных на вкус, простыни становились влажными от них, а подушка приглушала всхлипы, чтобы не разбудить Эмили.

«Ведь так продолжаться не может, я же себя уничтожу» — каждый раз эта мысль приходила в голову, жгучая, как прикосновение к раскалённому утюгу, заставляя тело сжиматься в комок под одеялом. «Надо что-то менять, Лэйн» — с этой мыслью я засыпала, чувствуя, как веки тяжелеют от усталости, и каждый раз всё по-новому, как в замкнутом круге, где боль не утихает, а только накапливается, давя на грудь.

Так же я отвлекалась на проекты, которые надо было доделать до конца года — клавиатура стучала под пальцами, экран ноутбука светил холодным синим светом в глаза, вызывая лёгкую головную боль, — и на переписку с подругой, которая присылала мне фото заснеженных гор — белоснежных, искрящихся на солнце, с лёгким хрустом снега под сноубордом на видео — и как она катается с мужем, их смех эхом отдавался в аудиосообщениях. Я молчала и не выдавала себя, так как это были мои проблемы, и портить ими другим не собиралась — пальцы замирали над экраном, отправляя смайлики, но внутри всё сжималось от одиночества.

На утро 31 декабря я отправила Эмили к отцу — она была рада встретить Новый год с ним, её глазки блестели от предвкушения, ручки теребили курточку; я же была не против, мне хотелось одиночества, тишины, где никто не увидит трещин в моей маске. Наши переписки с Дэвидом стали ещё более холодными, чем они были раньше — слова на экране казались ледяными, без эмодзи, с сухими ответами, от чего тоже создавало некое настроение, как холодный ветер, пробирающий до костей, но я брала себя в руки как могла, сжимая телефон так, что пальцы белели.

— Будь умницей, тигрёнок, — поцеловала я дочку, губы коснулись её щёчки — тёплой, мягкой, с ароматом детского крема, — и застёгивая куртку, молния щёлкнула тихо.

— Ты правда не обижаешься? — спросила дочь, её голосок высокий, с ноткой вины.

— Всё хорошо, — улыбнулась я, но улыбка вышла натянутой, губы дрогнули, — У меня ещё куча работы, а ты повеселишься.

Мы попрощались — её объятия тёплые, крепкие, как спасательный круг, — я закрыла за ней дверь с тихим хлопком, и рухнула на пол, чувствуя, как холодный паркет холодит мои ноги сквозь тонкие носки, проникая в кожу ледяными иголками, а слёзы подступили, горячие и жгучие в глазах.

— Ну что, Лэйн, время приводить себя в порядок, — прошептала я себе, голос сорвался, эхом отозвавшись в пустой прихожей.

Собрав всё, что у меня осталось — силы, как крошки на ладони, — я залезла в ванную: вода из душа хлестала горячими струями, обжигая кожу, смывая остатки усталости и плохого настроения, пар поднимался густыми облачками с ароматом геля — лавандовым, успокаивающим, но не заглушающим внутреннюю пустоту. Закутавшись в полотенце — пушистое, мягкое, впитывающее капли с лёгким шорохом, — прошла на кухню, достала бутылку вина — пробка вылетела с хлопком, аромат красного — ягодный, терпкий — ударил в ноздри, — и налила себе полный бокал, жидкость плеснула с бульканьем.

На всю громкость включила музыку — бас вибрировал в груди, ритм отдавался в полах, — и начала уборку в квартире: губка скользила по поверхностям с влажным чмоканьем, пыль осыпалась шелестящим дождём, вино шло как по маслу, обжигая горло лёгким теплом, облегчая душу внутри, разливающееся по венам приятным жаром. Я танцевала и пела — голос срывался хрипло, тело виляло в такт, пот выступил на лбу, — выплёскивала все эмоции, которые у меня были: боль, как раскалённый уголь в груди, одиночество, липкое, как туман. Я дала себе понять, что мне нужно попробовать ещё раз — попробовать вылечить себя и как-то затянуть ту дыру, которая образовалась у меня за всё это время, жгущую внутри, как открытая рана.

День проходил очень быстро — часы тикали неумолимо, эхом в тихой квартире; в ленте соцсетей все были счастливые — фото с сияющими улыбками, огнями фейерверков, шампанским, пузырящимся в бокалах, — начали справлять семьями и любимыми людьми, их смех казался далёким, чужим, а ароматы еды на фото — манящими, но недостижимыми. На всё это я наблюдала без эмоций, внутри меня была пустота — не чувствуя ничего, было не так уж и страшно, но нормально ли это? Сердце стучало ровно, но глухо, как в вакууме.

Я не стала сидеть дома — стены давили, воздух казался спёртым; у меня был шанс оторваться и почувствовать что-то новое или же забытое старое, раскопать в себе старую Лэйн — ту, что была смелой, живой, с огнём в глазах. Сделав себе красивую укладку — волосы мягкие под расчёской, с ароматом спрея для фиксации, лёгким и фруктовым, — подчеркнув свои глаза чёрной подводкой и тушью — ресницы стали тяжелее, веки потемнели, отражаясь в зеркале загадочно, — намазав губы блеском — сладкий на вкус, с лёгким покалыванием, — я посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась отражению, но улыбка вышла кривой, а взгляд был пуст, как бездонная яма, вдохнула глубоко — воздух вошёл, — и ушла в комнату, чтобы найти подходящий наряд. Выбор пал на серебряное короткое платье с длинными рукавами и открытой спиной — ткань холодная и блестящая на коже, облегающая тело, как вторая кожа, с лёгким шорохом при движении. Собравшись полностью, я налила ещё один бокал вина и выпила его