Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Мне нечего сказать в ответ: слова сочувствия не только бессмысленны, но и оскорбительны.

— Я не хороший человек, неара Торн, — произносит Варрик. — Я занимаюсь тем, что приносит быстрые деньги, но не убивает. Потому что если я умру, то помочь им будет некому. Теперь вы понимаете, почему я не горю желанием говорить?

Снова становится тихо, так что слышно тяжелое дыхание старика за занавеской.

— Увы, ваше молчание не сохранит жизнь, — говорит Кайан. — Те, кто стоит за этим всем, не собираются оставлять в Гримспорте ни одной живой души, которая могла бы что-то рассказать.

Варрик кивает, смотрит на Лину.

— То, что помимо добычи эфиролитов в разломе есть еще что, я понял довольно давно, — говорит он. — Когда к нам забредали парни, оравшие, что у них есть дикие камни. Потом их находили в канаве с ножом в брюхе. Конечно, без камней. Но я скупщик, какое мне до этого дело, правда?

— Что-то поменялось? — уточняю я.

— Мне отсюда не уехать, — Варрик обреченно пожимает плечами.

Кайан подается вперед и опирается локтями на колени.

— Время от времени к хозяину “Хромого краба” наведывалась троица. Все в дорожных плащах и капюшонах. Сначала редко, потом чаще, — говорит скупщик. — А после того, как Крауг в один вечер орал на весь “Краб”, что проиграл себя, перестали появляться совсем. Зато он окончательно стал завсегдатаем.

Черты лица шадхара заостряются, он становится еще больше похож на хищника на охоте.

— Вы помните, как они выглядели?

— Как три фигуры в плащах. Идентичные. За исключением того, что только под одним плащом был кто-то высокого происхождения.

— Почему вы так решили? — переспрашивает Кайан.

— Шадхар, — говорит Варрик, как будто ему приходится объяснять само собой разумеющееся. — Можно иметь такую же выдающуюся фигуру, как у арканов. Но никогда не повторить этой уверенной и гордой походки и разворота плечей.

Марта одобрительно хмыкает, соглашаясь.

— Почему вы связываете ту выходку Крауга и исчезновение людей в капюшонах? — продолжает допрос Кайан.

— Потому что после этого момента Крауг почти бросил играть и стал появляться время от времени в компании с одним из портовых грузчиков и с капитанами отходящих судов, — объясняет Варрик. — Если вы ждали чего-то конкретного, то увы. Я не могу вам этого дать. Я вижу только то, что вижу случайно. Слышу — так же. Мне выгоднее быть слепым, глухим и немым, вы же понимаете.

— Понимаю, — кивает шадхар. — Еще что-то?

Варрик замолкает и отводит взгляд, словно сомневается.

— Однажды Лина убиралась в отдельной каморке в таверне, — говорит он. — Она понятия не имела, кто там сидел, но с восторгом принесла оттуда обрывок белой бумаги. Все мечтала на ней что-то особенно красивое нарисовать. Я сказал ей выбросить, но я знаю, что она сохранила.

— Бумаги? — напрягается Кайан.

Варрик снова морщится, встает и достает из-под матраса кровати белоснежную бумагу, точно такую же, как обрывок, что мы нашли в документах отчима Элис. На этом клочке также нет вензеля, да и вообще каких-либо надписей. Но он составляет пару нашему.

— Я попрошу ноара де Вольфа принести бумагу для рисунков Лины, — произносит Кайан. — Эту мы заберем с собой.

Варрик встретил его взгляд и не отвел.

— Вы правда думаете, что я поверю аркану на слово?

Кайан не ответил сразу. Я видела, как напряглись его пальцы на краю стола, но голос остался ровным.

— Ваше право. Еще один вопрос: ходила ли Лина куда-то сегодня? Или весь день провела в таверне?

— Ее посылали в Храм с пожертвованиями, — отвечает скупщик. — Больше она никуда не ходила.

— Это было непосредственно перед приступом? — теперь уже уточняю я.

Варрик не отвечает, потому что не связывал до этого два факта, а Кайан внимательно прислушивается. Он понимает, к чему я спросила.

Я достаю из корзинки маленький флакон с “сонной лозой” и кладу на стол.

— Это для Лины. Не больше трех капель, лучше на ночь, — инструктирую я. — И постарайтесь исключить контакты с дикими эфиролитами. А еще…

Я на несколько секунд замолкаю, но потом все же продолжаю:

— Вы сами понимаете, что болезнь вашей дочери связана с неконтролируемым воздействием диких эфиролитов. Но мой отец… Он пытался найти лекарство от этого. Не хочу вас обнадеживать, но, если у меня выйдет, я приложу все усилия, чтобы помочь Лине.

Пустые обещания и надежды иногда слишком сильно ранят. Но не дать эту надежду тому, кто готов для своей семьи на все, — еще хуже.

Варрик смотрит на меня, потом на флакон. Я поднимаюсь, Кайан и Марта следом за мной.

— Сколько? — хрипло спрашивает Варрик.

— Нисколько.

— Я не люблю быть должен.

— Я знаю. Считайте это платой за разговор, — говорю я.

Кайан направляется к двери первым.

— Портовый грузчик — Лоран Штейн, — вслед нам произносит Варрик. — Я не уверен, что он будет говорить. Он хромает на левую ногу и всегда напивается в пятницу. А еще перед отливами хозяин таверны отправляет мальчишку к проклятому складу у причала. Мальчишка думает, что носит сторожу счета за рыбу.

Шадхар оборачивается через плечо и кивает. Я улыбаюсь скупщику и пытаюсь вложить в эту улыбку максимум своего желания поддержать.

Мы выходим так же, как вошли. Только к месту встречи с Рейнаром идем задними дворами. Да, через грязь и дурной запах, зато меньше вероятности, что подвергнем опасности Варрика.

После дороги какими-то грязными закоулками обувь хочется просто выбросить, а платье обрезать как минимум по колено. Марта тихо бубнит себе под нос, прикидывая сколько щелока придется извести на стирку. И это все здорово отвлекает от тяжелых мыслей о Лине и о том, что так наверняка живет половина Гримспорта.

О них некому позаботиться, они добывают деньги не только своим трудом, но и жизнями. Порой не только своими, но и семьи. И всех все устраивает.

Хотя нет, не всех. Кто-то хочет еще больше, поэтому ведет гораздо более грязную игру и считает чужие