Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Если отступить и ничего не показать, никто не узнает, какая ты на самом деле. Лучше оставаться загадкой, неприступной стеной, за которую невозможно заглянуть, даже если попытаться вскарабкаться наверх.

— Тебе лучше вернуться на танцпол и повеселиться, — говорю я холодным тоном. Тем самым, который годами училась доводить до совершенства. Само воплощение безразличия. — У меня есть дела.

Психея приподнимает бровь, но не настаивает. Снова увеличивает расстояние между нами, слегка пошатываясь на каблуках. Открывает рот — не знаю, чтобы сказать, что ушла бы и без моего приглашения, или что-нибудь ещё.

Её спасает другая сотрудница Афродиты. Имени я не помню, но она очень красивая и хватает Психею за талию в слишком уж интимном объятии.

— Ты куда пропала? Возвращайся к нам! — кричит она.

Психея позволяет увести себя, но глаз с меня не сводит. К счастью, толпа поглощает их, и синий парик исчезает из виду.

Я остаюсь сидеть так долго, что успеваю насчитать четыре разные песни. Неподвижно смотрю на сжатую в кулак руку, лежащую на стойке. Пока прямо перед моим носом не появляются пальцы Имероса, двигающиеся из стороны в сторону и возвращающие меня в реальность.

Я вздрагиваю.

— Она спрашивала о тебе, знаешь?

— Что? Кто?

Он кивает в сторону танцпола.

— Психея. В первый вечер, когда выступала.

Я замираю.

— Ага.

Он ухмыляется.

— Не хочешь узнать подробности?

— Только если сам хочешь рассказать. Мне всё равно.

— Ладно-а-а, — тянет он и собирается уйти.

— Что она спрашивала? И что ты ей ответил? — выпаливаю так быстро, будто не хочу, чтобы он разобрал ни слова.

Он возвращается, наклоняется к стойке и несколько секунд наблюдает за веселящейся толпой.

— Она спросила про трёх братьев и сестру Афродиты. Я объяснил, что вы всегда сидите за своим обычным столиком. Вообще-то она и сама уже догадалась, кто вы, пока наблюдала за вами.

— И…

— Задала по одному вопросу о каждом. А на следующий вечер вернулась с вопросом только о тебе.

Я хватаю стакан и осушаю его.

— А.

— И на следующий вечер тоже.

— Да скажешь ты наконец, какого хрена она спрашивала?

Имерос смотрит, как я с силой ставлю стакан на стойку, и с совершенно невозмутимым видом забирает его.

— Она спросила, какая ты вообще.

— И какой «вообще» ты меня описал?

Он на секунду задумывается.

— Ну… очень закрытая, отстранённая, к тебе непросто подойти. Самая серьёзная из всех вас, это точно. Предана работе и ненавистница мужчин номер один.

Я жду, но он больше ничего не добавляет. Жду, пока к горлу не подкатывает желчь.

— И всё? — шепчу я.

— М-м?

— Ты больше ничего ей обо мне не сказал? Это всё, что я из себя представляю?

Он отстраняется. Я перегнула с тоном, сама слышу, насколько разозлилась. Хочется успокоить его и сказать, что злюсь не на него, а на себя. Но это бессмысленно, а показывать себя настолько уязвимой я ненавижу.

Я выдавливаю улыбку. Ту самую, которой научилась: почти неподвижную, едва заметную, вежливую и холодную.

— Спасибо. До завтра.

Я сбегаю из клуба, всё ещё слыша за спиной голос Имероса, который меня зовёт. Всё тело кипит от злости. К этому чувству я привыкла, но каждый раз оно всё равно парализует меня и отключает мозг. Любую эмоцию я ощущаю ярко, но со злостью всё иначе. Она словно усилена во много раз: если остальные чувства — слабые огоньки, тихо потрескивающие внутри, то моя ярость — пожар, который разрастается с каждой секундой.

Я быстро иду, пытаясь привести мысли в порядок. Иду без цели и в конце концов оказываюсь на пляже. Туфли проваливаются в песок, заставляя меня выругаться, поэтому я снимаю их и швыряю в сторону. Плевать, если потеряются.

У самой воды я опускаюсь на колени и прижимаю ладони к земле, позволяя прохладной воде намочить их. С закрытыми глазами смачиваю сгибы локтей и шею сзади.

Имерос не виноват.

Я не могу злиться на него за то, что он видит меня именно такой и именно так описывает. В конце концов, это я сама кажусь холодной, отстранённой и неприступной. Так меня воспитали, такой меня научили быть. После стольких лет измениться трудно.

Просто… мне хочется быть чем-то большим. Хочется обладать столькими качествами, которые я вижу в братьях и сестре. Хочется не впадать в панику рядом с людьми, не закрываться в себе из-за того, что я кажусь себе неинтересной, неостроумной и вообще не тем человеком, с которым приятно разговаривать.

Краем глаза я замечаю слева две ракушки. У одной отколот кусочек, но я всё равно её подбираю. Чуть дальше лежит ещё одна.

Я верчу их в руках, вспоминая ту игру, которую Афродита предложила мне, когда мы были младше. Я больше ни разу её не повторяла: отчасти потому, что мне нравилось делать это вместе с ней, а отчасти потому, что я перестала желать того, чего, как заранее знаю, у меня никогда не будет.

Но сегодня ночью всё иначе. На груди лежит тяжесть, а голову переполняют навязчивые мысли. Мне нужно хоть чем-нибудь отвлечься. Чем угодно.

Я беру первую ракушку и наполняю влажным песком.

— Я хочу уметь так же легко заводить друзей, как Афродита, — бормочу я и ставлю её у самой кромки воды, в песок.

Наполняю вторую, подношу к губам, словно желание нужно прошептать именно ей и услышать его должна только она.

— Я хочу быть такой же смешной, как Гермес, с его чувством юмора, от которого все всегда смеются.

Третья.

— Я хочу… — Я замолкаю. — Я хочу такой же харизмы, как у Хайдеса. Такой, из-за которой люди не думают, что от тебя нужно держаться подальше, а наоборот хотят узнать тебя поближе, потому что чувствуют: за суровой оболочкой скрывается что-то интересное.

Остаётся последняя. Аполлон. Пожалуй, именно он больше всех похож на меня. Он тоже всегда замкнут в себе, но иногда всё же способен открыться. Он — дверь с тончайшей щелью, через которую можно хоть что-то увидеть. Я — запертая дверь, заколоченная железными досками. И, в отличие от меня, его присутствия никто не избегает. От него знают, чего ждать: спокойствия, сдержанности, вежливости. А я — бомба с часовым механизмом, рядом с которой страшно даже сесть, потому что не знаешь, когда она взорвётся.

— Я хочу такого же спокойного присутствия, как у Аполлона. Такого, которое никого не напрягает.

Я смотрю на четыре ракушки, расположенные передо мной на разной высоте. Морские волны лениво подбираются к ним и слегка касаются, но не