Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Как раз в тот момент, когда я решаюсь поцеловать её, она поворачивает голову к французскому окну. Огромная улыбка расцветает на её лице, когда она соединяет все точки воедино, и картина обретает окончательную форму.

— Chacun voit midi à sa porte, — шепчет она.

Каждый видит полдень у своей двери.

Больше ничего не добавляя, она поворачивается ко мне, приподнимается на цыпочках и целует меня первой. Этот жест застает меня врасплох настолько, что я замираю как вкопанный. Не могу сразу же ответить на него.

Я сильно зажмуриваюсь, а затем приоткрываю её губы, чтобы действительно показать ей, как два друга не целуются. Крепко сжимаю её в объятиях, прижимая к себе так, словно хочу сделать её частью самого себя.

Я отрываюсь лишь для того, чтобы прошептать прямо в её губы: — Я никогда не хотел быть твоим другом.

— Я тоже, — признается она.

— Я пытался, но… мне было невозможно не влюбиться в тебя. Ты словно создана специально для того, чтобы я тебя любил, — тяжело дыша говорю я, всё еще опьяненный поцелуем и этим моментом.

Она едва заметно улыбается — возможно, из-за моего признания, а возможно, потому, что песня Элвиса продолжает играть на повторе и чертовски точно подходит к тому, что я ей сказал.

— Тогда продолжай меня целовать и давай перестанем быть друзьями, — приказывает она.

И мы так и остаемся стоять и целоваться возле нашего окна, выходящего на полдень.

ИГРА РАЗУМА. Афина

Глава 1. «Я ХОЧУ ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ И ПЛАТЬЯ В ЦВЕТОЧЕК»

Богиня мудрости, войны и искусств, любимая дочь Зевса, Афина была самой мудрой и бесстрашной среди богов Олимпа. Зевсу предсказали, что его собственный ребёнок отнимет у него трон, подобно тому как сам он отнял власть у своего отца Кроноса. Поэтому, когда Метида забеременела, он проглотил её, и Афина родилась из его головы — уже взрослой и облачённой в доспехи.

Афина, тринадцать лет

— Гермес, я тренирую тебя уже почти пять лет и до сих пор ни разу не видел от тебя нормального джеба. А джеб — одна из первых вещей, которым учатся, — раздаётся глубокий голос Диомеда.

Джеб и правда один из самых первых ударов, которым учит тренер по боксу, и заодно один из самых простых. Это всего лишь быстрый удар передней рукой, а прямой задней — другой.

Диомед — наш личный тренер по боксу с тех пор, как нам исполнилось девять. Афродита единственная не занимается этим спортом, потому что у папы на неё другие планы. Она у нас нежный цветочек и должна посвящать себя «женским занятиям».

Я тоже девочка, но со мной обращаются совсем иначе. Мне нельзя отращивать такие же длинные волосы, как у неё, хотя я часто представляю, как они доходят мне до талии и закрывают всю спину. Мне нельзя носить цветные платьица в цветочек, как те, что висят у неё в шкафу, потому что мне полагается одежда менее легкомысленная и более простая. Я часто тайком пробираюсь в её комнату и провожу пальцами по тканям. Мне не разрешают играть в куклы, но я часто разглядываю куклу сестры — с длиннющими чёрными косичками и в белом платьице.

Мама утверждает: если каждый день повторять себе, что на самом деле мне всё это не нужно и меня устраивает то, что мне навязывают, в конце концов я обману собственный мозг и убежу себя, что ни по чему из этого не скучаю.

Я усвоила, что, когда я слушаюсь папу, его глаза загораются чувством, которое он называет «гордостью». Когда я делаю то, чего он хочет, он хвалит меня: «Умница, Афина, я тобой горжусь». И мне хорошо, когда он мной гордится, даже если я делаю совсем не то, чего хочется мне самой.

Каждый месяц Диомед отчитывается перед нашим отцом о тренировках, прогрессе и сильных сторонах каждого из нас. Аполлона он хвалит за невероятную для его возраста силу и уверен, что со временем она станет ещё больше. У Хайдеса, напротив, безупречная техника: он точно следует указаниям и идеально выполняет каждое движение. По словам Диомеда, я очень быстрая и ловкая благодаря своему небольшому росту и хрупкому телосложению. А Гермес… ну, у него ничего этого нет. Он не любит бокс, а для нашего отца это повод для стыда и разочарования.

Гермес валится на пол нашего домашнего спортзала и с громким стоном растягивается на нём.

— У меня не получается! — визжит он. — У меня вообще ничего не получается. Ненавижу всё это. Я хочу заниматься чем-нибудь другим!

Диомед проводит руками по каштановым волосам, окончательно их растрёпывая. Он взрослый мужчина, как папа, высокий и крупный. У него самое доброе лицо из всех, что я когда-либо видела. Возможно, потому что мне знакомы только холодные взгляды родителей и бесстрастные лица мужчин, которые на них работают.

Аполлон и Хайдес продолжают тренировку, а я останавливаюсь, вся в поту и тяжело дыша, чтобы посмотреть на сцену, которая в последнее время повторяется всё чаще.

Диомед опускается на колено рядом с Гермесом.

— Я знаю, что тебе не нравится. Но что, по-твоему, я должен сказать Кроносу?

Гермес болтает ногами в воздухе и демонстративно капризничает, как умеет только он. Гермес превращает в спектакль вообще всё, зачастую просто потому, что ему нравится сам процесс.

— Что я безнадёжен и нет смысла тратить на меня время!

— Если я ему это скажу, он решит, что виноват я, потому что не умею тебя учить. Уволит меня, найдёт другого тренера, а тебе всё равно придётся ходить на занятия.

Гермес садится. Я вижу только его безупречный профиль и взгляд, устремлённый в пустоту, пока он обдумывает слова нашего тренера.

Наконец Диомед поднимается и протягивает ему руку.

— Давай, Герм. Ты справишься.

— Думаешь? Я не настолько ужасен?

Он медлит.

— Ну… ужасен. Но можешь стать чуточку менее ужасным, чем сейчас.

Я невольно усмехаюсь и тут же пытаюсь скрыть улыбку. Снова хватаюсь за ручки скакалки и продолжаю прыгать. Диомед постоянно повторяет, что прыжки со скакалкой развивают чувство ритма, выносливость и координацию, а потому чрезвычайно важны.

— Отлично, Хайдес, — говорит Диомед, указывая на него.

Брат стоит в углу неподалёку от меня и занимается боем с тенью — имитирует поединок без противника. Диомед требует, чтобы мы представляли перед собой соперника и соответственно уклонялись