Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

— Так держать, Аполлон. Закончи круг упражнений и потом тоже немного поработай с тенью.

Круги упражнений — худший кошмар Гермеса. В них входят упражнения на пресс, отжимания, приседания и задания на равновесие. Хорош он только в последних — даже лучше всех нас. Кажется, чувство равновесия у него врождённое.

Когда мы заканчиваем каждый со своим заданием, то собираемся вокруг Диомеда. Гермес так тяжело дышит, что нам приходится подождать несколько минут, пока он немного придёт в себя.

— Первые годы я в основном учил вас наносить удары, но теперь мы переходим к новой части тренировок. Будем серьёзно работать над защитой, потому что в боксе побеждает не тот, кто наносит больше ударов или бьёт сильнее, а тот, кто умеет ударить и не пропустить в ответ. Ясно? Я хочу, чтобы вы никогда об этом не забывали.

Мы киваем. Герм — заметно менее убеждённо.

— Со следующего занятия вы будете работать в парах, и мы начнём отрабатывать атаку и защиту — в экипировке и аккуратно, чтобы никто не пострадал. На сегодня всё. Можете идти. Молодцы, ребята.

Каждое занятие Диомед заканчивает одной и той же фразой: «Молодцы». Даже в те дни, когда мы ошибаемся чаще обычного или показываем плохие результаты. Он неизменно говорит это, глядя по очереди на каждого из нас четверых, хотя Гермес никогда ему не верит.

Мы возвращаемся в свои комнаты, болтая обо всём, что приходит в голову, и время от времени подбадривая Гермеса. Когда я вхожу к себе, она уже здесь — лежит на животе поперёк моей кровати и болтает ногами в воздухе. Перед ней раскрыта книга, которую она тут же бросает, заметив меня.

Афродита вскакивает как пружинка, и её голубые глаза вспыхивают хорошо знакомым мне восторгом.

— Ну как? Научи меня чему-нибудь!

Афри ужасно хочет заниматься боксом вместе с нами. Ей нравится мысль о том, что она сможет защитить себя и сумеет напасть, если это потребуется. Наш отец считает, что такое занятие не подходит девушке вроде неё и может испортить её женственность. Которой у меня, судя по всему, вообще нет. Поэтому очень часто, когда я возвращаюсь с тренировки, она уже ждёт меня в моей комнате, а я стараюсь научить её всему, чему успела научиться сама.

Я не самый лучший учитель, но стараюсь. Для неё это очень важно, и я делаю всё возможное, чтобы её порадовать.

Мне трудно выражать привязанность словами, а поступками — ещё труднее. Я замечаю это, когда смотрю на своих братьев. Гермес и Афродита — неиссякаемые источники любви и нежностей, для них это так же естественно, как дышать. Хайдес более сдержан, но иногда ему всё же удаётся выразить чувства словами. Аполлон больше всего похож на меня, однако он так заботится о нас в самых незначительных мелочах, что этим будто компенсирует каждое несказанное слово и каждое несостоявшееся объятие.

А я… я не умею ничего из этого. Папа говорит, что именно поэтому я ему так нравлюсь: «Ты не показываешь никаких эмоций. Ты — непробиваемая стена, и в будущем это тебе пригодится, особенно в моём мире». Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но стараюсь убедить себя, что это достоинство.

— Ну так что? Тебе есть чему меня научить? — не отстаёт Афри.

Мне с трудом удаётся сосредоточить на ней взгляд. Я киваю с опозданием в несколько секунд.

— Я… да, да. Только сначала мне нужно принять душ.

— Я подожду! — Прежде чем я успеваю отойти, она хватает меня за запястье. — Ты в порядке?

— Да.

Это автоматический ответ. Не думаю, что когда-нибудь отвечала иначе. Афродита спрашивает меня об этом очень часто, словно знает, что я лгу, и намерена довести меня до того состояния, когда я наконец скажу правду.

Но она не давит, не раздражает меня. У Афродиты есть дар делать всё с безграничной мягкостью.

Под струями горячей воды я позволяю слезам наконец потечь. Я видела, как папа ругает Гермеса, если тот плачет, и говорит, что плач — это «отвратительная» форма слабости. Я стараюсь избегать всего, что его раздражает, тогда он не будет ругать меня.

Когда я возвращаюсь в комнату с ещё мокрыми волосами и в чистой одежде, Афри сидит, уставившись в пустоту. Я замираю и наблюдаю за ней, боясь помешать. Потом смиряюсь с тем, что сама она меня не заметит, подхожу ближе и зову её.

Она слегка вздрагивает, губы складываются в маленькую букву «О», а затем растягиваются в огромной улыбке. Она протягивает мне руку — мягкое приглашение. Афродита поняла, что я не люблю физический контакт, поэтому никогда не навязывает его. Она предлагает мне принять прикосновение или отказаться от него и ни разу не обижается.

Сегодня как раз один из тех дней, когда я не против.

— Ты же хотела, чтобы я тебя научи…

— Пойдём на пляж. Частный урок бокса можно пропустить, ничего страшного.

— Но, Афродита…

— Молчи и иди за мной.

Она выводит меня через стеклянную дверь на террасу, которая соединяет все наши комнаты. В её конце начинается лестница, ведущая к песчаной дорожке, вдоль которой растут живые изгороди. Они скрывают пляж до тех пор, пока не доходишь до самого конца.

Частный пляж — одна из немногих счастливых вещей в нашей жизни. Я не люблю море, терпеть не могу жару и ощущение песка, липнущего к коже, но это ещё и единственное место, куда наши родители никогда не приходят. Здесь нас никто не тревожит.

Мы снимаем обувь и идём по песку. Афродита не останавливается там, где я ожидала, а идёт до самой кромки воды. Добравшись до берега, она наклоняется к морю и, прищурившись, начинает что-то искать.

— Что ты делаешь?

Она не отвечает. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем ей удаётся поймать две ракушки. Она переворачивает их на ладони, а затем показывает мне. Они похожи на маленькие веера, с ребристой поверхностью светло-оранжевого цвета.

— Ракушка, знак природной красоты и желания, считается идеальным символом Афродиты. Обе рождаются из моря и связаны с плодородием и жизнью.

Я не говорю ей, что и так это знаю. Она и сама это прекрасно понимает. Отец заставляет нас изучать все возможные дисциплины, и греческая мифология входит в их число. Я знаю, что она ведёт к чему-то другому,