Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Я передразниваю её, не зная, как ответить так, чтобы перетянуть аргумент на свою сторону.

Мы исчерпываем темы для разговора, и я не собираюсь снова спрашивать, как там её мать: у неё и так был тяжёлый день.

Мы забираем Сторми, которая даже не просыпается, когда Аврора поднимает её на руки, и выходим из квартиры на цыпочках.

Аполлон развалился на диване, вытянув ноги и запрокинув голову в неудобном положении.

Перед тем как уйти, я указываю на него.

— Это Аполлон, мой кузен. Запомни, если в ближайшие дни Сторми начнёт выдавать странные слова.

Она смотрит на меня своим обычным взглядом — смесью растерянности, смирения и веселья.

Ну хотя бы немного веселья есть.

Она заставляет меня принять её предложение подвезти меня до кампуса, хотя я настаиваю, что могу дойти пешком и прогуляться, но меня выдаёт внезапная потеря равновесия из-за алкоголя.

В темноте салона, где Сторми спокойно спит на заднем сиденье, Аврора не трогается с места.

Мы неподвижно сидим, смотря прямо перед собой, сквозь лобовое стекло, и слушаем тишину, смешанную с нашими тихими вдохами и ускоренным биением моего сердца.

Что со мной происходит?

— Теперь ты уже не можешь отрицать это напряжение между нами, — шепчу я.

— Никакого «напряжения» нет. Я просто жду, пока ты пристегнёшь ремень. Только потому, что темно, не значит, что я этого не замечу.

Глава 3. АМЕРИКАНЕЦ

Дионис олицетворяет неразрешенное напряжение между контролем и свободой, между удовольствием и опасностью, и напоминает нам о том, что капитуляция перед экстазом иногда может открыть неожиданные пути к познанию себя и мира.

Дионис

Париж, 2021

Если бы прямо сейчас кто-нибудь спросил, как меня зовут, я бы ответил: «Тридцать три». Это, к слову, даже не мой возраст, но я всегда так говорю. Сам не знаю почему, это вырывается инстинктивно. Может, потому что в этом возрасте умер Иисус. Или потому, что в моей голове это звучит забавно.

Тридцать три.

Иногда кто-нибудь таращит глаза и отвечает: «Невероятно, что ты дожил до таких лет».

На самом деле, не думаю, что я когда-нибудь дотяну до тридцати.

Здесь меня называют Американцем. Я — тот самый американец, который словно сошел с экрана фильма Тима Бёртона, и который каждый вечер теряет сознание, закидываясь любой дрянью, что ему предложат. По крайней мере, так говорят.

Темное небо надо мной, кажется, идет кругом, но меня это не пугает, потому что я знаю: всё дело в алкоголе и травке. За последние месяцы я принимал вещи и похуже, и ловил куда более жуткие галлюцинации.

Когда я перевожу взгляд и щурюсь, то замечаю, что в паре метров от меня стоит скамейка. Черт возьми. Я уже как минимум час валяюсь на земле, на пешеходном мосту через канал Сен-Мартен, в одном из своих лучших костюмов, и только сейчас понимаю, что мог бы лечь на чистую скамейку.

Я жалок.

Сен-Мартен — одно из моих любимых мест в Париже. Особенно когда время переваливает за полночь, и здесь становится безлюдно. Сегодняшняя ночь печальнее обычного; луна — лишь тусклый серп, частично скрытый облаками. Обычно я смотрю на её отражение в воде, пока не засну.

Нередко я просыпаюсь на какой-нибудь парижской улице, несмотря на то что каждый месяц плачу за аренду маленькой квартиры. Зачастую я слишком устал, пьян и обдолбан, чтобы добраться до дома.

Стараюсь относиться к этому философски, и если кто-то спрашивает, отвечаю, что мне нравится сливаться с природой и отвергать комфорт чистой теплой постели. Это просто опыт. Voilà.

Если бы мои предки узнали, чем я тут занимаюсь во Франции, думаю, кража их денег ради побега оказалась бы не самым большим их разочарованием.

Я думаю о маме и папе каждый день, так же как о братьях и Лиззи.

Первые месяцы здесь были освобождением. Освобождением от ожиданий, от этой семейки, которая обожает смертельные игры и помешана на гребаном выдуманном мифе.

Но чем больше проходило времени, тем сильнее менялся вкус свободы, и в итоге она испортилась. Горьковатое послевкусие одиночества стало преобладающим: я чувствую его каждый день на языке, и не могу смыть, даже выпив всё вино, какое только можно найти в этом городе.

Я никогда ни в чем не был хорош. И многое даже не пробовал, потому что был уверен, что у меня ни черта не выйдет. И всё же я не сомневался, что уж с этим-то справлюсь на отлично: украсть деньги, сбежать и жить на экстази во Франции до конца своих дней.

Судя по всему, в этом я тоже полный отстой.

Невероятно.

Даже после самой адреналиновой и безумной ночи в своей жизни я обнаруживаю себя валяющимся где-то на земле, пялящимся в небо и испытывающим отвращение от собственного одиночества.

Секс не приносит мне никакого удовольствия, не дает удовлетворения, не возбуждает, и я испытываю облегчение, как только он заканчивается. Вино слишком вкусное, но мне нужно всё больше и больше, чтобы анестезировать себя. Наркотики — это дрянь, от травки у меня депрессия, а в смеси с алкоголем от неё еще и раскалывается голова.

Я чувствую это прямо сейчас. Виски пульсируют так часто, что я даже не слышу собственных мыслей. Не то чтобы в моей башке было что-то интересное, что стоило бы послушать.

Мне вечно чего-то не хватает. Я всегда чувствую себя человеком лишь наполовину.

В те ночи, когда это чувство становится слишком сильным и превращается в пузырь, который начинает поглощать меня, словно клетка, мне не остается ничего другого, кроме как позвонить им.

У меня два номера. Один известен моей семье, а второй — новый, по которому меня не отследить, и они не знают, что он мой.

Я достаю телефон из внутреннего кармана пиджака и набираю номер Лиззи, который помню наизусть. Не знаю, сколько у них там сейчас времени, но это неважно. Наоборот, если она не ответит, мне будет легче, и…

— Алло?

Я задерживаю дыхание.

Звук её голоса — как удар кулаком в грудь. Словно тиски смыкаются на шее, лишая меня всего кислорода.

Неистовая волна тоски накрывает меня, пригвождая к холодной земле, словно сверху навалилась невидимая тяжесть, сковывая движения.

— Алло? — повторяет голос Лиззи.

Моя сестренка.

— Там есть кто-нибудь? — настаивает она с новой тревогой.

Она поняла, что это я? Она думает обо мне? Если бы я сказал ей, что это Дориан, её Дори, как бы она отреагировала? Послала бы меня к черту за то, что я