Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм
Хассиян наблюдал за ними несколько мгновений, давая им прийти в себя. Затем он мягко, но неумолимо нарушил тишину.
— Откровения, даже самые горькие, — лишь первый шаг, — произнёс он. Его голос вернул себе часть привычной бархатистости, но в ней теперь звучала несвойственная ему наставническая твёрдость. — Знание без умения его применить — самая изощрённая пытка. А у нас, к сожалению, нет веков на тренировки. Пойдёмте. Пора перейти от созерцания к действию.
Он повёл их от Летописи вглубь площади, к арочному проходу, скрытому завесой из струящегося, словно жидкий обсидиан, тумана. Пройдя сквозь него, они оказались в месте, которое, казалось, противоречило всем законам логики.
Это был Сад. Но вместо роз или лилий здесь росли цветы, высеченные из чистейшего мрака. Их лепестки были тоньше паутины и поглощали свет, а не отражали его, отчего создавалось впечатление, что ты смотришь на негатив пространства. Между ними струились ручьи не воды, а сгущённого сумрака, и воздух был наполнен тихим, печальным гулом — эхом миллионов забытых воспоминаний. Это было одновременно прекрасно и жутко.
— Добро пожаловать в Сад Окаменевших Воспоминаний, — объявил Хассиян, и его рука скользнула по бутону ближайшего цветка. Тот в ответ издал едва слышный серебристый звон. — Здесь хранится всё, что было когда-либо прочувствовано, но забыто. Боль, радость, надежда... Здесь они обретают форму. И здесь же ты научишься с ними говорить.
Ниса, наконец оторвавшись от груди Дагорна, окинула взглядом это странное место. Её собственный дар, горячий и живой, отзывался на окружающую мглу странным противоборством — как будто два противоположных магнита пытались найти точку соприкосновения.
— Говорить? — её голос прозвучал хрипло. — Я... я не понимаю. Что я должна делать?
— Ты должна перестать пытаться контролировать свой огонь, — Хассиян остановился перед ней, его глаза стали пронзительными. — Ты всю жизнь его сдерживала, боялась. Видела в нём угрозу. Тебе нужно перестать быть его повелительницей. Стань его проводником. Он — не твоё оружие. Он — твоё естество. Твоё сострадание, твоя любовь к жизни, твоя ярость против несправедливости — всё это и есть его источник.
Он щелкнул пальцами. Из теней, падающих от чёрных цветов, возникли три фигуры. Они были слеплены из того же чёрного, матового льда, что и тренировочные манекены ранее, но теперь от них веяло не просто холодом, а той самой чернотой, той бездной, которую они видели под маской Всадника. Это были не просто куклы. Это были символы самой сути врага.
— Они не чувствуют боли от удара. Они не знают страха. Но они помнят, — сказал Хассиян. — Где-то в глубине этой вечной мерзлоты тлеет искра того, кем они были. Твоя задача — не сжечь лёд. Твоя задача — дотянуться до той искры и дать ей силы, чтобы она растопила тюрьму вокруг себя.
Ниса сжала кулаки. По её коже пробежали знакомые искры. Старый страх — страх потерять контроль — сжал её горло.
— Но как? Я... я всегда просто отпускала его. Как ворону с поводка.
— И потому он рвал всё вокруг в клочья, — парировал Хассиян без осуждения. — Потому что был напуган и зол. Теперь ты знаешь, с чем имеешь дело. Теперь у тебя есть цель. Не выпускай его. Прощупай его. Почувствуй, как он рождается где-то здесь, — он легонько ткнул пальцем ей в грудь, в область сердца, — и направь его. Не кулаком. Ладонью.
Она закрыла глаза, пытаясь сделать то, о чём он просил. Это было невероятно трудно. Вместо того чтобы дать пламени вырваться, она должна была пригласить его наружу. Она представила не взрыв, а тепло собственных рук, согревающих замерзшую птицу. Она вспомнила лицо матери. Улыбку Янистена. Тепло руки Дагорна на своей. Из глубины её души потекла тонкая, золотистая струйка энергии. Она вышла из её ладоней не яростным факелом, а мягким сиянием, похожим на свет утренней зари.
Она направила этот свет на ближайший ледяной манекен.
Ничего не произошло.
Разочарование, острое и горькое, кольнуло её.
— Видишь? Это не сработает! В бою у меня не будет времени на... на эту медитацию! Он просто убьёт меня, пока я буду пытаться «почувствовать источник»!
— Ты смотришь на него как на врага, — спокойно сказал Хассиян. — А он — пленник. Ты пытаешься ударить, а нужно — освободить. Забудь о Воларде. Забудь о битве. Смотри не на лёд. Смотри сквозь него. Ищи не слабость. Ищи боль.
В его словах была безжалостная правда. Ниса сглотнула ком в горле и снова сосредоточилась. На этот раз она не пыталась атаковать. Она... слушала. Она протянула своё восприятие к ледяной фигуре, игнорируя холод, который обжигал её разум. И тогда, в самой глубине того мрака, она почувствовала это. Крошечную, замороженную точку агонии. Не злобы. Не ненависти. А бесконечной, всепоглощающей тоски по теплу, по солнцу, по жизни.
И её собственный свет ответил. Он не ударил, а обнял ту точку. Золотистое сияние мягко обволокло ледяного манекена.
И тогда случилось нечто. Лёд не растаял и не испарился. Он... расслоился. На поверхности появилась сеть тончайших трещин, и из них хлынул не пар, а чистый, яркий свет — тот самый, что она послала внутрь, но теперь усиленный, преображённый. Манекен не рухнул. Он на мгновение просветлел, и в его очертаниях угадывался силуэт человека, который на миг поднял голову, словно вдыхая воздух после долгого удушья. Затем свет погас, и манекен снова стал просто чёрным льдом. Но теперь на его поверхности остались те самые трещины, а в воздухе витало эхо... облегчения.
Ниса стояла, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Она не чувствовала истощения. Она чувствовала странную, щемящую полноту.
— Что это было? — прошептала она.
— Это был «островок весны», — ответил Хассиян, и в его глазах вспыхнула редкая искра настоящего волнения. — Крошечный участок реальности, где ты на несколько мгновений вернула законам жизни их власть. Не разрушив ничего. Восстановив равновесие.
Он подошёл к манекену и провёл рукой по трещинам.
— В бою тебе не нужно будет медитировать. Тебе нужно будет помнить этот момент. Помнить ощущение той искры жизни внутри них. Твой дар среагирует на него инстинктивно. Ты не будешь метать огненные шары. Ты будешь создавать вокруг себя пространство,