Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

Изавель, преодолевая первоначальный шок, шла рядом с Нисой, её пальцы сжали руку дочери с материнской силой, в которой смешались страх и гордость. Она не говорила «не бойся» — она знала: теперь бояться поздно. Осталось только довериться.

— Я ни за что не позволила бы тебе прийти сюда одной, — прошептала она, и в её глазах стояли непролитые слёзы, но не слабости — решимости. — Даже в самое сердце вечности.

— Я знаю, мама, — тихо ответила Ниса, чувствуя, как знакомое тепло её дара отзывается на энергию этого места не тревогой, а странным, глубоким резонансом, как будто её пламя узнало дом. — Но здесь... здесь не страшно. Здесь... спокойно.

— Спокойствие бывает обманчивым, — голос Керсана, как всегда, был трезвым и весомым. Он шёл чуть позади, его внимательный взгляд отмечал каждую деталь — не как турист, а как воин, что оценивает поле боя. — Это царство не жизни и не смерти. Это царство памяти. А память — самая опасная из стихий. Она может исцелить — и уничтожить.

Хассиян остановился перед гладкой чёрной плитой, казавшейся окном в абсолютную пустоту.

— Ты мудр, Керсан, как и всегда. Именно память и станет нашим оружием. Летопись покажет вам не то, что было. Она покажет то, что есть. Ибо прошлое — единственная неизменная истина.

Он воздел руку, и поверхность плиты заколебалась. Мрак в её глубине заклубился, превратившись в воронку, и из неё хлынули образы.

Они увидели не только жертву магов. Они увидели, что стало с ними потом. Как Волард нашёл их ледяную гробницу. Как он не разбудил их, а подчинил, вложив в их окаменевшие сердца свою волю. И тогда Летопись показала им нечто, от чего кровь стыла в жилах.

Ходили слухи, что под масками Всадников нет лиц. Что они безлики. И это была правда. Когда Волард сорвал маску с первого из них, под ней оказалась не кожа, а чернота. Бездонная, живая пустота, в которую невозможно смотреть без риска сойти с ума. Увидевший её уже никогда не возвращался прежним.

И тогда же они узнали другую легенду. Солнце — их враг. Они действуют лишь в ночь, ибо дневной свет напоминает им о том, что они потеряли. Лишь однажды, много веков назад, последний Феникс смог противостоять им не огнём уничтожения, а огнём жизни, ослепив их на время своим сиянием и заставив отступить во тьму.

Когда последний образ растаял, на площади повисла гробовая тишина. Ниса плакала беззвучно, её плечи вздрагивали. Она понимала теперь всё. Её дар был не проклятием, а наследием. Единственным светом, способным рассеять ту самую черноту.

Дагорн повернулся к ней. Его лицо было бледным, но решимость в его глазах горела ярче любого светильника в этом зале. Он взял её лицо в свои руки — нежно, но с такой силой, что казалось, он мог удержать на месте само мироздание.

— Ты видишь теперь, пламенная моя? Его сила — не в мощи. Она в пустоте, которую он создаёт. В отрицании. В иллюзии. А твой дар... — его голос опустился до интимного шепота, — твой дар — это сама жизнь. Ты не будешь сражаться с его тенями. Ты будешь исцелять раны, которые он наносит самой ткани этого мира. Ты вернёшь им то, что он украл. Не уничтожишь, а вернёшь.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде была клятва, сильнее любой, данной перед троном.

— И я... я буду рядом не для того, чтобы убивать. Я буду там, чтобы гарантировать, что ничто и никогда не помешает тебе нести этот свет. Ты — надежда, которую он пытается похоронить подо льдом. А я — тот, кто не даст ему поднять заступ. Если тебе суждено гореть, я буду гореть рядом.

Хассиян наблюдал за этой сценой, скрестив руки на груди. На его лице не было ни насмешки, ни умиления. Было понимание, до которого он сам дорос за свои долгие века.

— Если вы, сиятельные, закончили обмениваться клятвами, что, несомненно, войдут в анналы, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали знакомые нотки лёгкого стёба, но на этот раз в них была и глубокая серьёзность, — может, перейдём к суровой практике? Птичке предстоит научиться не петь, а растоплять вечную мерзлоту. А её бдительному соколу — усвоить, что иногда лучшая защита — это отступить на шаг и не мешать солнцу всходить.

— Я готова, — выдохнула Ниса, и в её голосе больше не было страха. Была решимость, выкованная из сострадания и понимания своей судьбы.

— Тогда пойдёмте, — Хассиян сделал широкий жест рукой, и пространство перед ними изменилось, открыв проход в Сад Окаменевших Воспоминаний. Первый урок «огня перерождения» начинался.

А в Главном Зале, остальные, наблюдая за ними через огромное, мерцающее Отражение, понимали: грядущая битва будет не за троны и не за земли. Она будет за самую душу этого мира. И в центре этой бури стояла хрупкая девушка, чьё сердце оказалось достаточно большим, чтобы вместить боль целой цивилизации и ответить на неё не ненавистью, а светом, который однажды уже побеждал тьму.

Хассиян подвёл их к чёрной плите — Летописи. Вблизи она казалась ещё более пугающей. Это был не просто камень; это была дверь в ничто, окно в антиматерию, сгусток первозданной тьмы, существовавший до рождения звёзд. От неё исходила тихая вибрация, похожая на звук разрывающейся ткани реальности — не громкий, но проникающий в кости, как будто сама вселенная предупреждала: «Ты не должен смотреть».

— Приготовьтесь, — предупредил Хассиян, и его голос утратил последние следы иронии. Он звучал теперь как голос жреца, готовящегося к главному ритуалу. — То, что вы увидите, не будет иллюзией. Это — память самого мироздания. Она не прощает легкомыслия.

Он воздел руку, и его пальцы, обычно такие изящные и спокойные, выписали в воздухе сложную руну. Энергия, исходящая от него, изменилась — стала древней, безличной, грозной. Поверхность плиты дрогнула, как поверхность воды от падения камня, и затем мрак в её глубине заклубился, превратившись в гигантскую, медленно вращающуюся воронку.

— Смотрите, — прошептал Хассиян. — И помните: вы не наблюдатели. Вы — свидетели.

Воронка поглотила их сознание.

Они не просто увидели картинку. Они оказались там. На заснеженном плато, где ветер выл ледяными кинжалами, а небо было свинцовым и низким. Они чувствовали леденящий холод, пронизывающий до костей, слышали прерывистое, тяжёлое дыхание людей, стоящих в кругу. Это были не могущественные маги