Предначертанная тыквенному принцу - Ребекка Л. Гарсия

— Да, шеф.

Я подхожу к очагу, где над углями греется котёл с водой, оборачиваю руки плотной тканью, снимаю его с крюка и несу обратно к столу. От поверхности поднимается пар, завиваясь в воздухе. Беру горсть бузины из оставшегося пучка, заливаю водой и оставляю настаиваться, чтобы потом добавить настой в молоко для первого торта.

Мы не останавливаемся весь день. Мука оседает на всём вокруг, рассыпанный сахар хрустит под ногами, а столешница завалена растопленным маслом, стручками ванили и корицей. В медном котелке плавится шоколад, его насыщенный аромат смешивается с запахом засахарённых фруктов. В печах поднимаются коржи, пока я осторожно прогреваю заварной крем с бузиной, а Рубен наполняет тарты.

Мои руки двигаются привычно и уверенно, а Рубен наблюдает, постепенно понимая, как обычные ингредиенты превращаются во что-то волшебное.

Когда приближается время ужина, он пытается смешать холодное масло с сахаром, и я спешу к нему.

— Главное здесь — температура, — наши руки соприкасаются, пока мы стоим у длинной гладкой деревянной столешницы, а вечернее солнце льёт в окна кухни бледно-золотой свет. — Слишком холодное масло не взобьётся с сахаром как следует, а если оно будет слишком тёплым, то смесь расслоится. Оно должно быть достаточно мягким, чтобы после нажатия пальцем оставалась вмятина.

Рубен вдавливает большой палец в светлый брусок масла, который я заранее оставила на столе.

— Вот так?

— Именно. Теперь медленно добавляй сахар. Нам нужно насытить смесь воздухом.

Он отмеряет сахар, его руки слегка дрожат, словно ему впервые в жизни приходится что-то измерять, и высыпает его в керамическую миску. Я протягиваю ему деревянную ложку, и он начинает перемешивать.

— Медленнее, — говорю я, и он поправляет хватку на ручке, сбавляя темп, пока смесь не становится светлой и пышной. — Теперь яйца, — добавляю я, — по одному. Убедись, что каждое полностью вмешалось, прежде чем добавлять следующее. Иначе всё свернётся. И следи, чтобы не попала скорлупа.

Я наблюдаю, как принц разбивает первое яйцо в миску, проверяет, не попали ли туда кусочки скорлупы, и вмешивает его в смесь.

— Это успокаивает, — говорит он, добавляя яйца одно за другим и наблюдая, как меняется смесь. — Теперь я понимаю, почему ты это любишь.

— Думаю, выпечка похожа на музыку, — говорю, хватаясь за обжигающе горячие формы для тортов из печи. Волна жара ударяет в щёки, влажные пряди волос прилипают ко лбу. — Берёшь исходные материалы: яйца, муку или пианино, гитару, вкладываешь время, усилия и мастерство и создаёшь из них что-то, что приносит радость другим.

— Глубоко, — говорит он, и я улыбаюсь.

Остаток дня мы почти не разговариваем, работая всю утреннюю и обеденную смены и управляя кухней бок о бок с Тхоком и Гронком. Мне легко раствориться в этом мире. Он напоминает мне о детстве, когда мама целыми днями пекла, а в конце нам доставались на пробу все оставшиеся сладости. Больше всего мне нравилось брать ингредиенты и превращать их во что-то вкусное, что потом попробуют люди. Я любила видеть выражения лиц посетителей, когда они впервые откусывали тарт или стонали от удовольствия, попробовав свежую буханку хлеба.

Мы готовим одну за другой партии теста и смесей для выпечки. Коржи остывают, пока мы украшаем пирожные. Тарты пекутся, пока мы темперируем карамель и шоколад. Я откусываю кусочек лавандового песочного печенья, которое рассыпается на языке, а затем решаю переделать всю партию. Больше всего мне нравятся шоколадно-апельсиновые тарты, и я украшаю их завитками засахарённой апельсиновой цедры.

Рубен оказывается на удивление способным учеником. Его руки учатся чувствовать упругость правильно вымешанного теста, понимать, как должно выглядеть тесто для выпечки перед тем, как отправиться охлаждаться, и определять готовность по цвету.

— У тебя к этому талант, — выдыхаю я, любуясь аккуратным завитком сладкого крема, который он отсаживает в хрупкие оболочки пирожных.

— Я хорошо следую указаниям и умею быть внимательным. А ты отличный учитель. Объясняешь кратко и на удивление терпеливо.

— Просто повторяю за мамой и учу так же, как она учила меня. У неё это было врождённое, знаешь ли.

— Думаю, она бы тобой гордилась. Тем, какой ты стала.

От этих слов я замираю, грудь внезапно сжимает.

— Сомневаюсь, — бормочу, учитывая, что заключила сделку с убийцей папы и теперь скрываюсь от закона. Я почти уверена, что мама хотела для меня большего. Поджав губы, я меняю тему: — Нужно заняться фруктовыми тартами. Возьми чернику, которую сегодня утром привёз торговец.

— Элль, — из голоса Рубена исчезает игривость, сменяясь более глубоким и мрачным тоном.

Я продолжаю смотреть на столешницу и отрывисто говорю:

— А этому заварному крему нужно охлаждаться ещё как минимум три часа.

— Элль. Посмотри на меня.

Я всё же поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами, и в груди разрастается боль.

— Она бы тобой гордилась, — повторяет принц, на этот раз тише. — Я знаю, в каких обстоятельствах мы оказались, но посмотри, как ты справилась со всем, что на нас свалилось. Посмотри на всё, что ты создаёшь, и на то, сколько радости приносишь людям, — он обводит рукой подносы с десертами. — Я не слишком хорошо её знал. Всего несколько раз разговаривал с ней, когда она приносила пироги, но я видел, как ты работаешь, видел твою преданность делу и твою страсть, и этого достаточно. Она бы тобой гордилась, я в этом уверен, — его голос снова смягчается, карие глаза сияют искренностью, когда он кладёт руку на сердце и шепчет: — Я точно горжусь.

Я дважды моргаю, застигнутая этими словами врасплох. Не знаю, что ответить, и не доверяю своему голосу, который может сорваться. Поэтому делаю то, что всегда делаю, когда эмоции грозят захлестнуть меня: сосредотачиваюсь на привычном утешении выпечки.

— Кондитерский крем, — мой голос дрожит, — убери его в холод. Потом поможешь мне отмерить молоко, пока я отделяю яйца.

Принц не продолжает этот разговор, за что я ему благодарна, и позволяет мне укрыться в безопасности рецептов и техник.

Но его слова всё же на меня действуют. Как бы я ни пыталась их игнорировать, с наступлением вечера я невольно становлюсь с ним немного добрее. Пока я замешиваю тесто и помешиваю смеси, мысли снова возвращаются к маме. Интересно, гордилась бы она мной и что сказала бы, если бы сейчас была рядом? Наверное, что-нибудь добрее, чем я заслуживаю.