Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат - Лия Верес

Тайр молчал. На его лице боролись страх, упрямство и желание поверить хотя бы одному

взрослому правилу, которое не причинит вреда.

Нэя осторожно поднялась. Плед соскользнул с её плеч, она поймала его и вдруг, смутившись,

сложила аккуратно, как будто порядок в маленькой вещи мог удержать её от дрожи.

— Я хочу посмотреть, — сказала она.

— Нэя, — начал Тайр.

— Не одна. С тобой.

Он замер.

Я не вмешивалась. Это должно было быть между ними. Нэя редко говорила, но когда говорила, в

её голосе появлялась тихая прочность, которую Тайр, при всей своей злости, слышал лучше

всех.

Лис открыл глаза.

— Мы идём туда, где зовёт?

— Если ты готов, — ответила я. — Если нет, дверь подождёт.

Он сел, потёр щёку кулачком и посмотрел на маленькую метку. Та вспыхнула в ответ так нежно,

что у меня защемило под рёбрами.

— Там темно?

— Сейчас проверим.

Я взяла одну из чаш родового света. На этот раз она зажглась сразу, стоило мне коснуться её

основания. Пламя было мягким, тёплым, без дыма, и Лис потянулся к нему взглядом, словно к

знакомому существу.

— Оно не кусается? — спросил он.

— Нет.

— А если в темноте позовут?

— Тогда ты скажешь мне. Или Тайру. Или Нэе. И мы уйдём.

Он подумал, потом кивнул.

Мы подошли к двери вместе: я впереди с чашей, рядом Тайр, за ним Нэя, державшая Лиса за

руку. У самого порога мальчик вдруг остановился и оглянулся на очаг. Его круг остался там, у

покрывала, и трещина в нём потянулась за ним тонкой линией.

— Он порвётся? — прошептал Лис.

Я опустилась рядом.

— Нет. Дом держит.

Словно в подтверждение старый ключ Роунов звякнул у очага, и от него до двери пролегла

ровная серебряная дорожка. Лис поставил на неё ногу, потом вторую. Трещина не расширилась.

Дверь открылась без скрипа.

За ней не было страшной комнаты. Не было северного крыла, запертых окон, чужих голосов и

испытаний. Сначала показалась пыль, взлетевшая в тёплом свете чаши, потом низкий коридор с

детскими рисунками на стенах. Рисунки были не краской, а выжженными в дереве родовыми

линиями: маленькие волчата у очага, круги на полу, открытая дверь, широкое окно с лесом за

стеклом.

— Это было детское крыло Роунов, — сказала я, сама вспоминая по крупицам. — Здесь раньше

жили те, кого приводили в дом на лунные ночи. Не навсегда. Иногда на вечер, иногда на месяц,

если семье нужно было время или защита.

Тайр посмотрел на меня с подозрением.

— Защита от кого?

— Иногда от взрослых, которые забывали, что дети не их собственность.

Он не ответил, но палку, которую всё ещё носил с собой, опустил чуть ниже.

Первая комната открылась сама.

Ставни были закрыты, но стоило нам войти, как они распахнулись, пропуская не уличный свет,

а глубокий ночной отблеск леса. За окном не было нижнего квартала. Там стояли сосны, тёмные

стволы, мох под корнями, серебристая дорожка между деревьями. Воздух в комнате пах ветром и

смолой, хотя снаружи дом Роунов стоял среди каменных улиц.

Тайр застыл.

Его круг в передней отозвался яркой линией, и на полу этой комнаты проявился такой же знак

— сильный, но перечёркнутый тёмной полосой. Окно дрогнуло, показывая лес глубже, дальше,

туда, где, возможно, бежали те самые волчьи тени, которых дети перестали видеть.

— Это не настоящее, — сказал Тайр.

— Может быть. А может, дом показывает то, что нужно тебе.

— Мне ничего не нужно.

Лис зевнул.

— Тебе нужно окно. Ты всегда смотришь в окна.

Тайр бросил на него сердитый взгляд, но младший не испугался. Наверное, потому что за этой

сердитостью давно научился видеть брата.

Нэя подошла к стене. Там висела пустая полка, ниже стоял узкий деревянный стол, а у окна —

стул, крепкий, с высокой спинкой. На столе лежал камень, гладкий, серый, с тонкой светлой

прожилкой.

Тайр взял его не сразу. Сначала обошёл комнату, проверил углы, заглянул под стол, толкнул

носком сапога доску у стены. Лишь убедившись, что здесь нет скрытого замка, коснулся камня.

За его спиной на полу появилась тень.

Не целая. Едва заметная. Похожая на силуэт волчонка, который стоит далеко между деревьями и

не решается подойти. Но она была. Тайр увидел её и побледнел.

— Не смотрите, — резко сказал он.

Нэя сразу отвела глаза. Лис послушно уставился в чашу. Я тоже посмотрела на окно, хотя

каждая часть меня хотела увидеть, что делает его тень. Тайру нужно было не восхищение и не

жалость. Ему нужно было право не быть разобранным на части чужими глазами.

— Комната может быть твоей, — сказала я.

— Я не остаюсь.

— На три ночи.

— Это всё равно не моё.

Окно на лес тихо зашумело ветвями. Камень в руке Тайра стал светлее.

— Тогда пусть будет местом, где ты сможешь стоять у окна, пока не решишь, что оно тебе не

нужно.

Он сжал камень.

— Вы всё говорите так, будто есть выбор.

— Я учусь.

Он посмотрел на меня внимательнее, чем обычно, словно впервые допустил, что взрослый тоже

может учиться, а не только приказывать.

Вторая комната ждала Нэю.

Дверь в неё была ниже, с мягким узором на косяке. Когда девочка вошла, по стенам пробежали

тонкие линии, похожие на ленты, которые развязались и поплыли в воздухе. В центре стоял

старый сундук. Не запертый, только прикрытый крышкой с вырезанным знаком детского голоса:

раскрытый