Предначертанная тыквенному принцу - Ребекка Л. Гарсия

Указываю на холодный суп и зачерствевший хлеб на столе.

— Твою одежду вчера постирали. Она сложена на сундуке.

— Надеюсь, они стирали её осторожно. Вышивка очень нежная.

— У тебя есть проблемы поважнее твоей вышивки, — с моих губ срывается короткий резкий смешок.

К тому времени, как я заканчиваю мыться и завтракаю, попутно наблюдая за комичными попытками его высочества нагреть воду для собственной ванны на очаге, мы оба уже одеты и готовы приступать к обязанностям.

Когда мы выходим из комнаты, Рубен стонет, дёргает свою уже помятую нарядную белую рубашку, а затем закатывает рукава.

— Мои волосы выглядят ужасно.

Спускаясь по деревянным ступеням, я бросаю на него взгляд через плечо.

— Нормально ты выглядишь.

— Просто нормально?

— Всем будет всё равно. А теперь запомни: ты Мариус Олдеркотт, а я твоя жена Ана.

Его взгляд опускается на мой голый палец, и он говорит:

— У тебя даже кольца нет. Моя жена никогда не ходила бы без кольца.

— Ну, вообще-то я не твоя настоящая жена, а кольца больше приняты у таких, как ты.

— Правда?

Я даже не удостаиваю его ответом. Невежественный идиот. Обручальные кольца носят только представители высшего общества.

Закатив глаза, захожу в обеденный зал, освещённый единственным фонарём и несколькими тлеющими углями в почти погасшем камине. Основной свет льётся из кухни, откуда доносится грохот кастрюль и сковородок и негромкое гудение голосов.

Я останавливаюсь в дверях, вдыхая аромат свежеиспечённого хлеба и древесного дыма, наполняющий огромную кухню.

Пахнет как дома.

Помещение огромное, раза в три больше пекарни. Вдоль дальней стены тянется огромный камин из красного кирпича, кладка поднимается до самого потолка с балками. Внутри между расколотыми поленьями пляшет пламя, а на двух железных крюках с почерневшими металлическими рычагами висят чугунные котлы с бурлящим содержимым.

Полуорк, тихо напевая, медленно поворачивает окорок на вертеле. Его коричневая льняная рубашка расстёгнута, рукава закатаны, открывая мускулистые серо-зелёные предплечья. Из нижней челюсти вверх выступают два массивных клыка, а тёмные волосы туго стянуты в хвост.

Он сосредоточенно смотрит на деревянную миску, приподнимает угол влажной ткани, чтобы проверить тесто внутри, которое уже поднялось. Затем перекладывает его в одну из двух куполообразных печей, встроенных в каменную кладку. Через щель я замечаю идеально подрумянившиеся корочки хлеба внутри, прежде чем он с грохотом захлопывает железную дверцу.

Я захожу на кухню, Рубен следует за мной, наши шаги отдаются эхом по полу. Полуорк резко оборачивается, рука тянется к ножу на поясе.

— О, вы, должно быть, э-э… Ана и Марио, верно?

— Мариус, — поправляю я. — Да.

Он окидывает нас одним взглядом и указывает на помещение для мытья посуды и гору тарелок внутри.

— Мариус может начинать там. Ана, ты займёшься омлетами.

Я смотрю на деревянный стол посреди кухни, вся поверхность которого покрыта следами от ножей и пятнами, и на стоящую там плетёную корзину с яйцами, скорлупа которых варьируется от бледно-кремовой до светло-коричневой.

— Потом нужно будет нарезать овощи. Ма сказала, ты пекарь.

— Да, — отвечаю, пока он подходит к столешницам, дерево которых от долгого использования выцвело до светло-коричневого, а в волокнах осел тонкий слой муки, и начинает раскладывать тушёное мясо по основам для пирогов. Светлеющее небо видно через два арочных окна за ними, обрамляющих полки с медными кастрюлями, почерневшими снизу, и балку с крючками, на которых висят сушёные травы и мерные чашки.

— Вы рано. Ма это понравится. Я, кстати, Тхок.

— Сын хозяйки, — предполагаю я, и он подтверждает это низким ворчанием.

Закатываю рукава, ткань собирается у локтей, и принимаюсь за работу. Здесь я в своей стихии. Половину жизни я провела на кухне, а Рубен просто стоит в дверях посудомоечной и смотрит на гору грязной посуды.

— Ну? — спрашиваю я. — Ты собираешься помогать или так и будешь там стоять?

— Я не знаю как, — признаётся он.

— Ты не умеешь мыть посуду?

— Мне никогда не приходилось. Я же… — он осекается и шёпотом добавляет: — Ну, ты знаешь.

Глубоко и раздражённо вздохнув, перекидываю через плечо два кухонных полотенца и подхожу к Рубену. Внутри в сухой мойке стоят деревянные кадки, бруски жирового мыла и вёдра. Ещё несколько вёдер висят на железных крюках на стенах, а в большом котле над небольшим очагом у левой стены уже вовсю кипит вода.

— Но сейчас-то ты уже не… — шепчу я. — Так что либо разбирайся, либо спи в лесу, — всовываю ему в руку грубую, потёртую щётку. — Посуду кладёшь в горячую воду, оттираешь, ополаскиваешь и ставишь вот туда, — указываю я. — Ничего сложного.

Он смотрит на щётку, потом на воду, затем снова на меня.

— Мне обязательно мыть всё?

— Нет, всего несколько штук, и можешь заканчивать, — отвечаю я и закатываю глаза, испугавшись, что он ещё примет мои слова всерьёз. — Да. Абсолютно всё. А когда начнётся утренний наплыв посетителей, посуды станет ещё больше, так что лучше поторопись.

Он проводит рукой по лбу, стирая пот, затем заходит внутрь и разливает дымящуюся воду по кадкам. Макает щётку в мыльную воду и принимается за посуду, какие-то тарелки оттирая с чрезмерным усердием, а чугунные кастрюли едва задевая.

— Их нужно тереть сильнее, — говорю, указывая на большую сковороду, и возвращаюсь на наполненную паром кухню.

Тхок берёт длинную деревянную лопату и, прихватив хлеб кухонным полотенцем, вытаскивает буханку из печи. Стучит костяшками пальцев по донышку, прислушивается к глухому звуку и с улыбкой кивает.

Я беру хорошо прокалённую чугунную сковороду и подвешиваю её на крюк над углями, чтобы она нагревалась, а сама собираю несколько пучков трав с балки и достаю масло и молоко из кладовой, полки которой заставлены кругами сыра. Прихватываю связку лука и чеснока, а когда возвращаюсь с полными руками, Тхок уже жарит бекон на сковороде, переворачивая шипящие полоски.

Я замечаю, что каша вот-вот убежит.

— Осторожно, — выдыхаю я и передвигаю крюк, переставляя котёл в менее горячую часть очага, одновременно проверяя свою сковороду.

— И ты тоже, — говорит Тхок, проходя у меня за спиной, чтобы достать ещё хлеба.

К тому времени, как наступает рассвет и солнечные лучи пробиваются сквозь окна с витражным переплётом, Бунка заглядывает на кухню с улыбкой.

— Я открываю зал.

— Мы здесь почти закончили, — отвечает Тхок, а она окидывает меня взглядом с головы до ног и кивает.

— Хорошо.

Как только она уходит, я разбиваю ещё несколько яиц в керамическую миску и взбиваю их до однородной жёлтой массы, затем кладу на сковороду щедрый кусок масла, который тут же начинает пениться. Выливаю яйца и наблюдаю, как они схватываются по краям, подталкивая лопаткой готовые части