Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Ох. Совсем не это я хотел услышать. И ради чего мы столько лет над ним издевались, если он даже не может гарантировать мне нормальную стрижку?

Моя дверь распахивается. Хайдес уже стоит рядом.

— Давай, брат. Ты пережил вещи куда страшнее, чем стрижка в моём исполнении.

Он не ошибается.

Мы поднимаемся в квартиру, и, когда переступаем порог, Лав уже там. Она ходит туда-сюда по гостиной, скрестив руки на груди, а в глазах полно тревоги.

— Наконец-то! — восклицает она. — Что случилось? Всё нормально?

— Мне нужна была и она, — сообщаю брату. — Но, наверное, стоило хотя бы немного её успокоить после того, как я написал сообщение и исчез.

Хайдес вздыхает.

— Isos. («Возможно» по-гречески.)

— Так что происходит?

Я иду к кухонному ящику и достаю ножницы, подходящие для волос. Слегка ими размахиваю и готов поклясться, что оливковая кожа Лав с каждой секундой становится всё бледнее.

— Стрижём волосы. Мне это нужно.

— Один сантиметр? — уточняет и она.

— Нет. Коротко. Как у Хайдеса.

Она широко распахивает глаза.

— Ты уверен, что хочешь это сделать?

— Да. Для меня важнее сам жест. Сегодня я должен их отрезать после стольких лет отказа и травм.

Она тоже не пытается меня переубедить. И, если не считать первого мгновения потрясения, складки на её лбу разглаживаются и исчезают. На лице появляется мягкая улыбка, и она кивает в сторону ванной.

— Идём.

В тот день, когда я подрезал волосы, я был разбит на куски. Мне казалось, сердце вот-вот перестанет биться; всё это время я словно находился без воздуха, с головой под водой и полностью застывшим телом.

Сегодня я уже не разбит, но ещё и не целый. Я человек, который собрал некоторые свои части обратно и ждёт момента, когда сможет соединить все остальные. Я больше не под водой — моё лицо над поверхностью, и я дышу широко раскрытым ртом, пытаясь унять жжение в лёгких.

Я крепко зажмуриваюсь и слушаю, как лезвия ножниц снова и снова смыкаются и расходятся. Руки брата осторожны, хотя иногда я чувствую, как они колеблются. Он говорит, куда наклонить голову, когда держать её ровно и не двигаться, обходит меня кругом и поправляет каждую сторону.

— Готово.

Стоит такая тишина, что удары сердца грохочут у меня в ушах.

Я не смотрю на своё отражение. Первое, к чему устремляется взгляд, — Лав. Она улыбается во все тридцать два зуба, щёки раскраснелись и округлились. Но настоящее чудо — её глаза. Они сияют.

— Я нормально выгляжу? — шучу я.

— Ты прекрасен, — шепчет она.

Хайдес изображает кашель.

Лав фыркает.

— И ты был отличным парикмахером. Молодец.

Он похлопывает меня по плечу, предлагая наконец оценить результат.

И только теперь я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале. Шок выбивает из равновесия, хотя я и был, и до сих пор остаюсь абсолютно уверен в своём решении. И всё же чем дольше смотрю, тем сильнее узнаю себя.

Всё тот же я.

Только одним грузом меньше.

Один сантиметр был защитой.

А это… свобода.

Будто часть меня заживает; множество маленьких кусочков снова собираются вместе, находят правильное место и соединяются друг с другом.

— Мне нравится, — успокаиваю я его. — Хотя думаю, что это первая и последняя настолько радикальная стрижка. Длинные волосы были щитом, да, но ещё и эстетическим выбором, который мне нравится больше. Просто мне нужно было хотя бы один раз увидеть себя с короткими волосами.

— Иначе ты лишишь Ареса его шуток, а нам будет их не хватать, — шутит брат.

Джаред, Леголас, Тарзан, Иисус… Боже, возможно, стоит пересмотреть решение больше никогда так коротко не стричься.

Внезапно я оказываюсь в крепких объятиях, которые вырывают меня из мыслей. И когда Хайдес отвечает на них, я понимаю, что первым обнял его именно я, и чувствую, как жар разливается по лицу, заставляя меня покраснеть.

— Sas efcharistó, — шепчу я, прижимая его крепче. («Спасибо» по-гречески.)

— Не за что.

Я первым размыкаю объятия, потому что на сегодня с сентиментальностью ещё не закончил.

— Я должен кое-что тебе отдать.

Лав уже знает, что именно, потому что только благодаря ей эта вещь оказалась у меня и теперь я могу подарить её брату. Её нашла группа SWAT во время обысков на Олимпе много лет назад. Я так долго ждал, прежде чем отдать её Хайдесу, и сам толком не знаю почему.

Потому что с самого детства тебя до ужаса пугает необходимость показывать чувства и делать настолько эмоциональные вещи, — шепчет часть моего мозга. Та самая часть, которая со временем становится всё яснее, взрослее и осознаннее.

Хайдес приподнимает бровь, и шрам с левой стороны лица слегка искажается.

Я иду в спальню и открываю верхний ящик тумбочки, где уже давно бережно храню эту вещь. Когда протягиваю её Хайдесу, он смотрит так, словно вообще не понимает, что это.

— Это машинка из Lego, — объясняю я.

— До этого я и сам догадался. Но… зачем?

Иногда я забываю, что их воспоминания о приюте пострадали из-за отвратительных настоев из цветов лотоса, которыми нас заставляли пить, чтобы стереть память. Тех самых, которые я тайком вызывал у себя обратно, лишь бы ничего не забыть.

— Садись. Это хорошая история. Я тебе расскажу.

Глава 5. ВМХ

В семейном контексте Аполлон выступает носителем равновесия и защиты, но при этом способен быть беспощадным. Он часто действует вместе со своей сестрой Артемидой и мстит за мать Латону за нанесённые ей оскорбления и причинённое насилие. Он преданный сын и отец, готовый убить ради своих детей. Но ещё он брат, способный отложить конфликт ради восстановления гармонии, особенно в отношениях с Гермесом.

Он олицетворяет божество, склонное восстанавливать порядок в кровных узах.

Приют «Сент-Люцифер»

Другие дети шепчутся об Уильяме.

Самый распространённый слух — что он немой. Они решили так потому, что он ни разу ни с кем из них не заговорил и они видели, как с сотрудниками приюта он общается только жестами.

Второй по популярности слух, если точнее, даже вопрос: почему у него волосы длиннее, чем у остальных мальчиков. Короче, чем у девочек, но «определённо слишком длинные» для мальчишки.

Некоторые говорят, что он, должно быть, сумасшедший, и специально повышают голос, чтобы он услышал.

Другие бормочут, что хорошо, что он ни с кем не разговаривает, потому что и без того не выглядит приятным.

Уильяму всё равно. Для него «Сент-Люцифер» — ужасное место, где каждую ночь ему приходится вызывать у себя рвоту после странной жидкости, которую его и остальных