Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Дыши, — сказала я. — Смотри на меня. Не на руку. На меня.

— Больно!

— Знаю.

— Ты режешь!

— Нет. Вымываю.

— Зачем?!

— Чтобы рука осталась рукой.

Она пыталась вырваться. Гудрун держала. Я видела, как Тора напряглась, словно готова оттолкнуть меня в любой момент.

— Сольвейг, — сказала я резче. — Слушай. Если я хотела бы навредить, я бы отошла и дала твоей руке гнить. Поняла?

Она всхлипнула, но перестала дёргаться.

— Вот так. Ещё немного.

Рана была хуже, чем показалось сначала. Не смертельно, но глубоко. Шить нечем — точнее, можно было бы, но не здесь, не сейчас, не при толпе, которая сочтёт иглу заклятием. Я прижала края, положила чистую ткань, туго перевязала.

— Пальцами пошевели.

— Что?

— Пальцами.

Она пошевелила. С трудом, но все пальцы слушались.

— Хорошо.

— Всё?

— Пока да.

— Пока?

Я подняла на неё взгляд.

— Если покраснеет вокруг, если станет горячо, если пойдёт гной или поднимется жар — сразу ко мне. Не ждать, не мазать чем попало, не петь над рукой три дня.

Тора щёлкнула языком.

— Ты не удержалась.

— Почти удержалась.

Сольвейг осторожно посмотрела на перевязанную ладонь. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в лице уже появилось нечто кроме ужаса.

— Она… не отвалится?

Кто-то из детей за лавкой прыснул.

Гудрун повернула голову, и ребёнок тут же спрятался.

— Если будешь слушать — нет, — сказала я.

— А если нет?

— Тогда Тора скажет, что я предупреждала плохо.

Сольвейг снова издала тот странный нервный смешок и тут же зажала рот здоровой рукой.

Тора смотрела на меня долго. Не с благодарностью. Конечно, нет. Но и не с прежним презрением.

— Рану надо вытягивать, — сказала она наконец.

— Потом. Если будет нужно. И только чистым.

— Ты любишь это слово.

— Оно спасает людей.

— Людей спасают боги.

— Тогда пусть боги не обижаются, если мы им немного поможем.

Тишина.

Гудрун закрыла глаза на одно мгновение.

— Ты не умеешь молчать, да?

— Учусь.

— Плохо.

Я опустила взгляд.

И тут заметила у входа Эйрика.

Он стоял в тени, как обычно появляясь так тихо, будто его приносил сам дым. Не знаю, сколько он видел. Может, только конец. Может, всё с самого крика.

Его взгляд скользнул по Сольвейг, по перевязке, по миске с водой, по моим мокрым рукам.

— Она будет жить? — спросил он.

Сольвейг испуганно выпрямилась.

Я не сразу поняла, что вопрос адресован мне.

— От пореза обычно живут.

— Обычно?

— Я не люблю обещать.

На лице Эйрика ничего не изменилось, но мне показалось, что он запомнил. Как запоминал всё.

— Гудрун.

— Да, ярл?

— Дать ей чистую ткань, если попросит для раненых.

По дому прошёл шёпот.

У меня внутри что-то осторожно дрогнуло.

Чистая ткань — это не свобода. Не доверие. Не признание.

Но это ресурс.

А ресурс в этом доме значил больше, чем доброе слово.

Гудрун кивнула.

— Дам, если не станет тратить на глупости.

— На глупости — это на людей? — не удержалась я.

Гудрун посмотрела так, что я сразу поняла: учусь молчать действительно плохо.

Эйрик тоже посмотрел.

— Ты быстро тратишь чужое терпение, Вара.

Имя.

Он сказал Вара.

Не Лив.

Слишком тихо. Без тепла. Но сказал.

Я застыла на вдохе.

Он уже отвернулся к Хальвдану. Мальчик проснулся от шума и смотрел на нас с ложа. Бледный, но живой. При виде меня он чуть поднял руку, совсем маленькое движение.

Я не помахала в ответ. Не при всех.

Просто кивнула.

Он понял.

К вечеру рана Сольвейг не распухла. Это ещё ничего не доказывало, но она уже перестала смотреть на перевязку как на проклятие. Когда я подошла проверить ткань, она не отдёрнула руку сразу.

Только спросила:

— Ты снова будешь мыть?

— Да.

— Больно будет?

— Меньше.

— Ты всегда говоришь правду?

Я задумалась.

— Когда это полезно.

— А когда не полезно?

— Тогда стараюсь молчать. Получается плохо.

Сольвейг хмыкнула. Тихо. Почти по-дружески, но нет. До дружбы было далеко. Просто страх на миг стал тоньше.

Я сменила повязку. Рана выглядела терпимо. Края чистые. Крови немного. Я специально работала медленно, чтобы женщины видели: никакой магии. Вода. Ткань. Руки. Терпение.

В этом и была проблема.

Магию боятся, но она хотя бы понятна: ведьма, духи, проклятие.

А чистые руки пугали иначе.

Они заставляли спросить: если так просто, почему раньше умирали?

Ночью мне впервые дали место чуть ближе к очагу. Не у самого огня. Не среди женщин. Но уже не в самом холодном углу.

Сольвейг сидела рядом с другими, перевязанную руку держала на коленях. Иногда поглядывала на меня. Тора сушила травы и делала вид, что меня не существует. Гудрун считала мешки с зерном. Хальвдан спал.

Я почти позволила себе выдохнуть.

Почти.

Потому что дверь открылась, и вошёл Хравн.

Дом сразу изменился. Разговоры стали тише. Кто-то опустил глаза. Даже огонь будто начал гореть ровнее, осторожнее.

Хравн прошёл к очагу. Его тёмный плащ был мокрым от тумана, костяные подвески тихо постукивали. Он посмотрел на Хальвдана, потом на Сольвейгину руку, потом на меня.

Улыбнулся едва заметно.

— Слышу, сегодня в доме снова случилось исцеление.

Никто не ответил.

— Боги щедры, когда хотят испытать людей.

Я молчала.

Гудрун тоже.

Хравн повернулся к Эйрику, который сидел в дальнем конце дома рядом с Бьёрном и двумя воинами.

— Ярл, женщина, которую вода ещё не проверила, уже касается твоего сына, твоих женщин и крови твоего дома.

Эйрик поднял взгляд.

— Говори прямо.

Хравн сложил руки перед собой.

— Если она останется здесь, люди должны знать, кого ты привёл под крышу. Лекарку, через которую боги дают жизнь. Или ведьму, которой они позволяют собирать долги.

В доме никто не двигался.

— На тинге, — продолжил Хравн мягко, — следует спросить волю богов. Пока страх не стал сильнее твоей власти.

Вот она.

Цена маленькой победы.

Я спасла одну руку — и получила тинг.

Эйрик молчал.

Гудрун сжала ключи на поясе.

Тора не смотрела на меня.

А я сидела у почти тёплого очага и вдруг очень ясно поняла: чем больше людей я буду спасать, тем быстрее меня снова