Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Нет, что вы. Это местное украшение.

Он коротко усмехнулся.

— Острый язык для женщины, которую вчера вели к воде.

— Говорят, перед смертью характер портится.

— А после?

— Пока проверяю.

Он сел на лавку напротив так легко, будто имел право сидеть где угодно. И, судя по тому, что никто не возразил, право у него было.

Гудрун подошла ближе.

— Асгейр.

— Гудрун. Ты всё так же смотришь, будто я украл твой лучший нож.

— Ты его украл. Три зимы назад.

— Я вернул.

— Сломанным.

— Но с историей.

Женщины у очага снова тихо засмеялись. Даже Сольвейг.

Вот так.

Эйрик входил — и разговоры умирали. Асгейр входил — и люди начинали дышать свободнее.

Я отметила это. И убрала поглубже.

Такие вещи важны.

Асгейр протянул руку, и один из его людей подал ему маленькую чашу.

— Мёд, — сказал он. — Для лекарки. Или ведьмы. Пока дом не решил.

Гудрун нахмурилась.

— Ей не положено.

— Тогда скажи, что это лекарство.

— От чего?

Асгейр посмотрел на меня.

— От плохого настроения.

— Оно у меня хроническое, — сказала я.

— Тогда пить придётся много.

Он протянул чашу.

Я не взяла.

Его бровь чуть поднялась.

— Боишься?

— Подарки здесь что-то значат, да?

Теперь он улыбнулся уже иначе.

Быстрее. Тоньше.

— Тебя успели научить.

— Я быстро учусь, когда меня пытаются утопить, связать или накормить подозрительным мёдом.

— Подозрительным?

— В этом доме даже вода требует проверки.

Асгейр рассмеялся. Громко, искренне на вид. Но глаза оставались внимательными.

— Брату будет нелегко с тобой.

— Ваш брат пока не входит в список моих забот.

— А кто входит?

Я посмотрела на Хальвдана.

Асгейр тоже посмотрел.

На мгновение его лицо стало почти нежным. Очень убедительно.

Слишком убедительно.

— Он упрямый мальчишка, — сказал Асгейр тише. — Весь в отца. Только улыбается реже, чем должен.

— У него жар третий день. Ему не до улыбок.

— А тебе?

— Мне вчера обещали воду вместо могилы. Я тоже пока не в настроении.

— Да, — сказал он. — Хравн умеет портить людям утро.

Имя годи прозвучало легко. Почти насмешливо.

— Вы его не боитесь?

— Боюсь, конечно.

— Не похоже.

— Я просто не позволяю страху носить моё лицо.

Красивая фраза.

Опасная.

Потому что с такой фразой легко поверить, что человек умнее остальных.

Он снова протянул чашу.

— Не подарок. Просто мёд. Поставлю здесь. Захочешь — выпьешь. Не захочешь — Гудрун потом скажет, что я перевожу добро на упрямых женщин.

Он поставил чашу на лавку между нами.

Я не притронулась.

— Ты правда не Лив? — спросил он вдруг.

Вопрос был сказан мягко. Не как обвинение. Не как у Эйрика. Скорее как будто он уже готов мне поверить, если я скажу хоть что-то убедительное.

От этого захотелось ответить.

Именно поэтому я не ответила сразу.

— А если нет?

— Тогда мне интересно, кто ты.

— А если да?

— Тогда мне интересно, почему ты изменилась.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Вы знали Лив?

— Все знали Лив. Дом полон людей, которые “знали” её, но никто, кажется, не слушал.

У меня по спине прошёл холод.

— А вы слушали?

Асгейр опустил взгляд на чашу с мёдом.

— Я был не тем человеком, которому она доверяла.

Ответ вроде бы прямой.

И ничего не сказал.

— Она была ведьмой? — спросила я.

— Ты спрашиваешь меня о себе?

— Я спрашиваю о Лив.

Он откинулся чуть назад.

— Лив была тихой. Слишком тихой для ведьмы. Ведьмы любят, чтобы их боялись. Она, кажется, больше боялась сама.

В груди кольнуло.

Чужая девушка. Чужое тело. Чужой страх.

— Тогда почему её повели к воде?

— Потому что когда дому страшно, он ищет того, кого легче всего бросить в море.

Я замерла.

Эта фраза была слишком похожа на правду.

Асгейр наклонился ближе.

— И потому что мой брат иногда выбирает порядок быстрее милости.

— Ваш брат вчера привёл меня к своему сыну.

— Потому что сын умирал.

— А вы бы что сделали?

Он улыбнулся.

— Я? Развязал бы тебе обе руки.

— Щедро.

— Практично. Если уж доверять ведьме жизнь ребёнка, глупо оставлять ей одну руку.

Я ничего не ответила.

Он нравился людям — это понятно.

Хуже: он говорил вещи, которые хотелось услышать.

Что Эйрик был жесток.

Что меня бросили бы в море из страха.

Что связанная лекарка — глупость.

Что Лив боялась.

И всё это могло быть правдой.

Правда — лучший яд. Её не чувствуешь сразу.

Гудрун снова подошла ближе.

— Ты долго будешь занимать ей уши?

— Она пленница, Гудрун. У пленниц обычно много свободного времени.

— Эта пленница должна смотреть руку Сольвейг и мальчика.

— А я как раз хотел спросить о мальчике.

Он повернулся ко мне.

— Хальвдан поправится?

Я посмотрела ему в глаза.

— Если ему не помешают.

Пауза.

Очень маленькая.

Но она была.

— Кто же станет мешать ребёнку жить? — спросил Асгейр.

Голос не изменился. Улыбка тоже.

А у меня в голове снова прозвучало:

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Я пожала плечом.

— Вчера половина дома мешала. Мехами, дымом, отварами и советами. Выбирайте любого.

Он рассмеялся первым. Легко, будто я сказала удачную шутку.

Но больше не наклонялся ко мне так близко.

В этот момент в дом вошёл Эйрик.

И всё снова изменилось.

Не сразу громко. Никто не вскочил. Никто не закашлялся от страха. Но разговоры упали. Плечи выпрямились. Гудрун перестала двигаться. Даже Сольвейг спрятала перевязанную руку под край платка, как школьница, пойманная на шалости.

Эйрик увидел Асгейра рядом со мной.

Потом чашу мёда на лавке.

Потом мою нетронутую руку.

— Брат, — сказал Асгейр радостно. — Твоя лекарка умна. Подарков не берёт, пьёт только воду и говорит так, будто уже судила половину дома.

— Она не моя лекарка.

— Тогда чья?

Вопрос повис.

Грубый. Слишком прямой. С улыбкой, конечно, но от этого не менее острый.

Эйрик подошёл ближе.

— Что ты хотел?

— Увидеть женщину, из-за которой Хравн ходит по дому, как мокрый ворон.

— Увидел.

— И поговорить с ней.

— Поговорил.

Асгейр поднял руки.

— Не рычи. Я не украл её.

— Попробуй.

Слова были тихие.