Мама на замену - Варя Нуан

— Я не смогу прийти в твой дом удобной прислугой, Илья.

— Я не зову тебя прислугой.

— И матерью твоему волчонку я не буду.

— Я сам отец своему сыну. Научился обходиться без поводырей.

— Тогда зачем я тебе?

— Потому что ты выворачиваешь мне хребет одним своим шагом, — выдыхаю я, наклоняясь к ее уху. Запах горького миндаля сносит последние предохранители в мозгу. — Потому что я хочу содрать это серое шерстяное платье, раздвинуть твои бедра, целовать твою шею, пока ты не забудешь свое имя. Хочу владеть тобой не как репетитором моего сына. Как женщиной.

Судорожный, хриплый стон срывается с ее губ. Пальцы Веры на моих ключицах сжимаются, комкая ткань рубашки. Она не отталкивает меня. Тело женщины прижимается навстречу, отвечая на давление моего паха. Жар пробивает одежду, заставляя мышцы гореть.

— После аттестации… — шепчет она с мольбой, запрокидывая голову к стеклу. — Не здесь…

— Сегодня вечером?

— Двадцатого декабря. Официальная пересдача в департаменте. Сегодня только школьный допуск.

— Вера…

— Двадцать первого декабря, Илья! Ни днем раньше! Дай мальчику закрыть четверть без грязи!

В этот момент тяжелая дубовая дверь тридцать шестого кабинета со скрипом распахивается наружу.

Вера с силой толкает меня в грудь, отскакивая в сторону на два метра. Лицо пылает алым пожаром, пальцы лихорадочно поправляют воротник платья.

Из кабинета выходит Никита.

Толстовка расстегнута, рюкзак зажат в кулаке. Лицо бледное, напряженное, волосы взъерошены. Он замирает на пороге, переводя тяжелый взгляд с раскрасневшейся Веры на меня. Глаза парня сужаются. Он моментально считывает густой, раскаленный воздух в коридоре.

— Сдал? — хриплю я, пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием.

Никита медленно достает из кармана смятый зачетный лист.

— Четверка, — роняет он глухо. — Допуск к пересдаче в департаменте подписан.

Вера шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди:

— Молодец, Грачёв. Теорема трех перпендикуляров?

— Да. Сказали: решение идеальное, придрались только к оформлению чертежа.

Парень делает два шага вперед, останавливаясь ровно между нами. Внимательно смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на учительницу:

— Вы опять нарушили дистанцию.

В коридоре повисает гробовая тишина. Слышно только шорох падающего снега за стеклом.

— Мы обсуждали судебные бумаги, Никита, — ровно отвечает Вера, пряча дрожь в голосе.

— Ага. Судебные бумаги, — парень кривит губы в жесткой, взрослой усмешке. — У отца галстук съехал, у вас помада на щеке размазана. Хреновые из вас конспираторы.

Он закидывает рюкзак на плечо, разворачивается к широкой гранитной лестнице:

— Поехали домой, пап. Есть охота. А вы, Вера Сергеевна, до вторника. Будем матрицы долбить.

Парень шагает по ступеням вниз, не оглядываясь.

Вера медленно поднимает на меня глаза. В них сквозит немой, отчаянный ужас пополам с диким торжеством.

— До двадцатого декабря, Грачёв, — шепчет она, отступая к учительской. — Жди своего срока.

Она скрывается за дверью, оставляя меня одного посреди гулкого школьного холла.

Я стою у подоконника. Кровь пульсирует в висках тяжелым набатом. Запрет снят. Срок назначен. Она никуда не уйдет.

POV: Никита

— Ты опять пялишься на ее чашку, отец.

Тяжелая кружка с недопитым черным чаем стоит на краю кухонного острова. Три дня прошло с субботнего среза в гимназии. Вторник, третье декабря. Семь часов вечера. За панорамным окном воет метель, швыряя в темное стекло колючие снежные хлопья.

Отец вздрагивает. Пальцы замирают над чертежом мостовой развязки. Взгляд медленно отлипает от белого фарфора, ползет ко мне. На нем мятая темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, ворот расстегнут. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Никита, займись тригонометрией. Через два часа урок.

— Я решил матрицу. Семь уравнений. Все сошлись.

Швыряю общую тетрадь на стол прямо поверх его строительных схем. Бумага шуршит. Сажусь на высокий барный стул напротив. Смотрю ему прямо в переносицу.

Отец даже не берет тетрадь в руки. Сдвигает ее на угол стола, берет пачку сигарет, крутит в широких ладонях.

— Молодец. Вера проверит.

— Она тебе нравится?

Слова звучат в тишине сухо, резко, как щелчок взведенного курка.

Пачка сигарет с глухим стуком падает на полированный камень острова. Отец медленно поднимает голову. Глаза темные, налитые кровью от бессонницы, злые.

— Это не твое дело, парень.

— Мое. Мы живем в этой квартире вдвоем. Ты стоял в школьном коридоре в субботу, вжимая ее в подоконник. Я видел твою рожу. Ты готов был сожрать ее прямо перед дверью завуча.

— Следи за языком, щенок! — рычит он, подаваясь вперед всем корпусом.

— Не ори! — бью ладонью по столу. — Хватит лаять! Мы договорились в лесу: без вранья! Ответь прямо, мужик ты или трепло! Она тебе нравится?

Отец замирает. Секунды капают вязко, тяжело. Слышно, как закипает чайник на плите, как свистит пар из узкого носика. Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, и я вижу, как внутри него ломается привычная броня. Спадает приказной директорский тон.

— Нравится, — роняет он низким, хриплым голосом.

Воздух в груди застревает. Я ждал этого признания, но прямой звук этого слова все равно бьет под дых.

— Насколько нравится? Перепихнуться хочешь?

— Никита, я предупредил.

— Я спрашиваю, потому что помню Ольгу! — кричу я, вскакивая со стула. Стул противно визжит металлическими ножками по полу. — Ты на нее смотрел точно так же перед ее бегством в Майами! Ходил кругами, дышал тяжело, орал по углам! А потом она резала вены в ванной, ты сбагрил меня бабке в подпол!

Отец бледнеет. Лицо становится серым, точно мокрый цемент. Рука на столе сжимается в кулак так сильно, белеют костяшки.

— Вера другая.

— Чем она другая?! Она баба! Такая же красивая, гордая, холодная!

— Она не бежит от дерьма, — чеканит отец каждое слово, глядя мне в глаза снизу вверх. — Она выдержала твои истерики. Выдержала мои наезды. Она держит удар там, другие ломаются пополам.

— Ты любишь ее?

Отец коротко, сухо усмехается уголком губ:

— Я взрослый сорокалетний мужик, Никита. Слово «люблю» оставь сопливым сериалам. Я хочу эту женщину. Каждой клеткой своего тела хочу. Хочу спать с ней, хочу просыпаться рядом, хочу слышать ее шаги по утрам. Но она поставила жесткий срок: до двадцатого декабря.

— Официальная пересдача.

— Да. До тех пор, пока ты