Мама на замену - Варя Нуан

— Вы обе конченые твари! — срываюсь я, швыряя пустой пластиковый стаканчик в стену. — Ты пришла сюда мстить, сука! Мстить за своего сдохшего папашу! Сидела тут, строила святошу, гладила меня по голове!

— Заткнись, Никита! — рявкает отец.

— Сам заткнись! Вы с ней стоите друг друга! Она пришла обобрать тебя до нитки, ты хотел затащить ее на матрас!

Вера медленно поворачивает голову ко мне. В глазах нет злобы. Только тяжелая, давящая усталость.

— Никита, я никогда не смешивала твою учебу с долгами твоего отца. Моя работа здесь окончена.

— Пошла вон! — ору я ей в лицо. — Забирай свои манатки, выметайся нахрен! Чтобы ноги твоей здесь не было!

Она нажимает дверную ручку. Замок щелкает. Хромает на лестничную площадку, даже не взглянув на отца. Дверь захлопывается.

— Доволен, щенок? — отец разворачивается ко мне. Глаза бешеные. — Выгнал единственного человека, способного вытащить тебя из дерьма?

— Она враг! Ты слепой?! Она хочет отнять твою компанию!

— Моя компания выдержит десяток таких исков! А ты вылетишь на улицу через месяц!

— Да насрать мне на твою гимназию! Пошел ты к черту!

Врываюсь в свою комнату, с размаху захлопываю створку двери. Поворачиваю защелку замка.

Падаю на кровать. В ушах пульсирует кровь. Сердце бьется о ребра рваными толчками.

Предали. Все предали. Отец со своими шлюхами и стройками. Вера со своей холодной местью.

Хватаю смартфон с тумбочки. Пальцы дрожат. Экран вспыхивает холодным неоном.

Седьмое ноября.

Открываю мессенджер. Чат: «Ольга Грачёва».

Пять дней назад она прислала ту мерзкую отписку про гастроли и Калифорнию. Я написал ей вчера ночью. В отчаянии, когда в квартире стояла гробовая тишина. Строчил с телефона с разбитым стеклом: «Мама, я согласен на все. Забери меня сейчас. Мне страшно. Я сдохну тут один».

Смотрю на экран.

Новое уведомление. Пришло десять минут назад.

Палец скользит по сенсору. Строка разворачивается.

Два коротких слова. Написаны мелким шрифтом. Без смайликов. Без точек.

«Не могу».

Внутри все обрывается. Желудок скручивает ледяной спазм. Воздух застревает в гортани.

«Не могу».

Не «потерпи». Не «я постараюсь». Не «перезвоню позже».

Просто глухой, окончательный отказ. Точка. Отрезанный ломоть.

Мать не вернется никогда. Ни весной. Ни через год. Ни через десять лет. Ей глубоко насрать, жив я или лежу под забором с разбитой головой.

— Сука… — хриплю в подушку, сминая влажную ткань простыни пальцами. — Какая же ты сука…

Слезы жгут глаза, но я не плачу. Внутри пусто. Выжжено до углей.

Поднимаюсь с кровати. Подхожу к столу.

Палец нажимает на значок корзины в мессенджере.

«Удалить чат?»

«Удалить для всех».

Нажимаю красную кнопку.

Экран моргает. Вся переписка за полтора года стирается в ноль. Пустое серое поле. Будто этого человека никогда не существовало на свете.

Беру смартфон двумя руками. Сжимаю изо всех сил. Пластик корпуса жалобно хрустит. С размаху швыряю телефон об угол кирпичного радиатора!

Стекло взрывается фонтаном мелких блестящих осколков. Черная пластиковая крышка отлетает под кровать. Аккумулятор дымится на ковре.

— Никита! — в дверь барабанит кулак отца. — Открой, твою мать! Что ты там крушишь?!

— Пошел нахрен! — визжу я, хватая со стола учебники.

Рву страницы алгебры пополам. Бумага трещит под ногтями. Логарифмы, синусы, производные — все летит в клочья! Швыряю обрывки в воздух. Белая метель кружится по комнате.

— Никита, я выломаю замок!

— Ломай! Ломай все, урод! Ты сломал мне жизнь, теперь ломай дверь!

Грохот удара. Деревянная коробка трещит. Отец бьет плечом во всю мощь. Металлическая защелка вылетает с мясом из косяка. Створка распахивается настежь.

Отец застывает на пороге. Грудь ходит ходуном под расстегнутой рубашкой. Глаза расширены от ужаса.

В комнате погром. Разорванные книги устилают пол. Разбитый телефон догорает у батареи. Я стою посреди этого мусора, задыхаясь, с окровавленными пальцами — порезался об угол разорванного переплета.

— Ты с ума сошел? — голос отца падает до хриплого шепота. — Что с тобой происходит?

— Она написала «не могу», — говорю тихо, глядя ему прямо в переносицу. Губы дрожат, но я заставляю себя улыбаться жуткой, перекошенной улыбкой. — Слышишь, пап? Твоя идеальная Ольга написала два слова: «Не могу». И все. Конец кино.

Отец медленно опускает руки. Плечи его опадают. Кажется, он постарел на десять лет за одну секунду.

— Никита…

— Не подходи ко мне!

— Сынок…

— Не называй меня так! Ты врал мне полтора года! Кормил байками про гастроли! Ты знал, что она никогда не приедет!

— Я хотел защитить тебя!

— Ты защищал свою трусливую задницу! Боялся сказать правду, потому что сам ничтожество!

Отец делает шаг вперед. Не бьет. Не орет. Хватает меня за плечи, пытаясь прижать к себе. От него пахнет табаком, потом и застарелым горем.

— Пусти! — я колочу его кулаками в грудь, в челюсть, по шее. — Пусти меня, мразь! Ненавижу! Всех вас ненавижу!

Он терпит мои удары молча. Сжимает кольцо рук на моей спине мертвой хваткой, прижимая мое лицо к своей жесткой груди.

— Бей, — хрипит он мне в затылок. — Бей, сколько влезет. Я не уйду.

Силы кончаются мгновенно. Кулаки разжимаются. Ноги подкашиваются. Я сползаю на колени прямо на рваную бумагу, увлекая его за собой. Утыкаюсь носом в край его рубашки, задыхаясь от сухого, раздирающего горло воя.

Мы сидим на полу среди обрывков формул минут двадцать. В комнате темнеет. Осенний вечер заглядывает в окно черным стеклом.

Отец тяжело выдыхает, разжимая руки.

— Завтра суббота. Надо прибраться здесь.

— Плевать, — шепчу я, не поднимая головы. — Я не пойду в школу в понедельник.

— Пойдешь.

— Нет. Я завалю эту комиссию. Пусть меня выкинут.

— Вера придет во вторник.

— Она не придет! Ты слышал, что она сказала в коридоре?! Она ненавидит тебя!

— Придет, — отец поднимается с пола, опираясь рукой о край стола. — Я договорюсь с ней.

— Деньгами своими завалишь?!

— Чем угодно. Но ты сдашь этот чертов экзамен.

Он разворачивается и выходит из комнаты. Шаги удаляются в сторону его кабинета.

Я остаюсь сидеть среди белых ошметков на ковре.

В темноте коридора вдруг раздается громкий, требовательный звонок стационарного городского телефона. Этот номер не звонил лет пять — его знали только старые родственники.

Отец снимает трубку в прихожей.

— Алло.

В тишине квартиры слышен надтреснутый, сухой старческий голос, разносящийся эхом из динамика:

— Илья?