Мама на замену - Варя Нуан

Ставлю жирную точку. Мел ломается в руке пополам, белый обломок падает на пол, катится к ее туфлям.

Поворачиваюсь к классу спиной.

Марина Сергеевна молчит целую вечность. Ее глаза бегают по строчкам, ищут изъян, ошибку, неверный знак. Но знаки стоят намертво. Логика не пробита.

— Садись, Грачёв, — произносит она наконец хрипло, растерянно. — Четыре.

— Почему не пять? — нагло усмехаюсь я.

— За грязь на доске. И за хамство.

— Подавитесь своей четверкой, — бросаю я, шагая обратно к задней парте под ошарашенными взглядами одноклассников.

Шурка с параллельного ряда пялится на меня с открытым ртом. Я плюхаюсь на стул, закидываю ногу на ногу. В груди клокочет яростное, обжигающее ликование. Чистый адреналин бьет по вискам. Я сделал это сам. Разорвал эту задачу в клочья, растер учительницу об ее собственный стол.

Достаю из кармана смартфон.

Экран треснут, но сенсор работает. Открываю чат с матерью.

Там пусто. Ни одного знака. Ни строчки.

Сегодня четырнадцатое октября. Дата из моей черной записки. День, когда она обещала прилететь на гребаную премьеру своего дурацкого спектакля в столице. Она писала мне об этом в августе: «Прилечу в середине октября, обязательно увидимся, милый».

Пальцы холодеют. Набираю короткий текст:

«Я решил параметр у доски. Получил четыре. Ты прилетела?»

Смотрю на экран. Сердце колотится в горле, готовое выскочить наружу. Нажимаю отправку. Сообщение улетает. Серая галочка сменяется двумя зелеными. Прочитано.

Проходит минута. Вторая. Пятая.

Ответа нет. Статус контакта меняется на «не в сети».

Воздух с силой вырывается из легких. Челюсти стискиваются до хруста. Внутри все осыпается колючей ледяной пылью. Она прочитала. И просто закрыла чат. Ей глубоко насрать на мои уравнения, оценки, мою жизнь.

— Сука, — шепчу я в пустую темноту под партой.

Звонок с урока режет барабанные перепонки. Толпа срывается с мест, собирает рюкзаки, гремит стульями. Я сижу неподвижно. Смотрю на экран, где высвечивается список последних контактов.

Отец.

И следом — номер Веры.

Я помню ее низкий, прохладный голос. Помню, как она удержала меня за плечо вчера, когда я хотел швырнуть тетрадь в угол кухни. Ее пальцы были крепкими, сухими. От нее пахло дорогой свободой и покоем. Женщина, приходящая за деньгами, сделала для меня больше, родная мать за полтора года.

Отец хочет затащить ее в постель. Он жрет ее глазами, трогает за пальто, дышит ей в затылок. Он сломает ее, как ломал маму своими проверками, контролем, железными требованиями.

«Она не сдастся», — упрямо стучит в голове.

Я хватаю рюкзак, вылетаю из кабинета в гулкий коридор. Бегу вниз по широкой лестнице, перепрыгивая через три ступени. Охранник на выходе что-то орет мне вслед, но я толкаю тяжелую стеклянную дверь, вырываясь на улицу.

На дворе сырость. Холодный ветер швыряет пригоршни мокрого гравия под ноги.

Я бегу к метро. В голове пульсирует только одна мысль: она должна узнать. Вера должна увидеть эту чертову четверку в журнале. Она обещала прийти завтра, но я не собираюсь ждать завтрашнего вечера.

Вваливаюсь в вагон поезда, сажусь на свободное место, тяжело дыша.

Я знаю адрес лицея, где она читает лекции профильным классам до обеда. Слышал, как отец отдавал распоряжения Ларисе по телефону: «Вторая гимназия при университете, корпус на Моховой».

Через тридцать минут я выхожу на станции в центре. Старые гранитные фасады, шумный проспект, промозглый балтийский сквозняк.

Нахожу нужное здание. Тяжелые дубовые двери, широкое гранитное крыльцо. Студенты и старшеклассники курят у чугунной ограды.

Встаю у водосточной трубы, натягивая капюшон на самый нос.

Жду. Пальцы в карманах стынут до онемения. Проходит сорок минут.

Двери распахиваются. На крыльцо выходит Вера.

На ней то же черное шерстяное пальто с высоким воротником. Темные волосы собраны в гладкий узел на затылке. Кожаный портфель в руке. Она идет по ступенькам быстро, собрано, на высоких устойчивых каблуках. Каждое движение выверено, точно геометрия. Мужики вокруг оборачиваются ей вслед. Какой-то парень в дорогой куртке придерживает ей калитку, пытаясь заглянуть в лицо, но она проходит мимо, даже не кивнув.

Холодная. Неприступная.

Делаю шаг из тени забора, преграждая ей путь на тротуаре:

— Вера Сергеевна.

Она резко тормозит. Каблук цокает о мокрый гранит. Глаза сужаются, в них вспыхивает холодная настороженность:

— Никита? Что ты здесь делаешь?

— Я сдал параметр, — выплевываю я прямо ей в лицо, тяжело дыша от бега и холода. — У доски. Перед всем классом. Четыре балла.

Вера молчит две секунды. Ее брови медленно поднимаются. Напряженное лицо смягчается, в глубине серых глаз загорается знакомый, теплый свет:

— Метод группировки сработал?

— Сработал. Марина чуть челюсть не выронила на стол.

— Молодец, — произносит она просто, без фальшивого восторга. — Ты доказал себе, можешь думать.

Внутри разливается горячая, густая волна гордости. Никакие материнские подачки не стоят этого одного ее слова.

— Вы голодная? — вдруг брякаю я, сжимая кулаки в карманах. — Я знаю кофейню за углом. Отец дал денег на обеды. Пойдемте, я куплю вам этот чертов кофе.

Вера смотрит на меня внимательно. Ее взгляд скользит по моему мокрому капюшону, переходит на разбитую губу:

— Никита, я преподаватель. Мои отношения с учениками ограничены расписанием занятий.

— Да бросьте вы эту чушь про границы! — взрываюсь я, делая шаг ближе. — Вы стоите здесь на ветру! У вас пальцы синие от холода! Я просто хочу сказать спасибо за формулу, ясно вам?!

Она открывает рот, собираясь отрезать, поставить меня на место. Но внезапно у края тротуара с визгом тормозит черный тяжелый внедорожник.

Стекло передней двери опускается. За рулем сидит отец.

Его лицо темное от бешенства. Взгляд буравит меня и Веру, стоящих вплотную на пустой мостовой.

— Садитесь в салон. Оба. Быстро.

Стекло внедорожника бьется о резиновый уплотнитель с тупым стуком. Илья не глушит мотор. Двухтонная махина вздрагивает на холостых оборотах. Капли дождя разбиваются о капот. Грачёв смотрит на нас сквозь лобовое стекло. Желваки на скулах ходят ходуном. Пальцы сжимают кожаный обод руля так, на суставах натянулась белая кожа.

— Пошел ты, пап, — Никита сплевывает под ноги на мокрый асфальт. — Мы кофе идем пить.

— В машину сел, щенок. Живо.

Илья распахивает водительскую дверь, тяжело ступает ботинком в лужу. Он идет на нас широкими шагами. Пальто расстегнуто, ворот рубашки приоткрыт, обнажая напряженную шею. Воздух вокруг него буквально плавится от ярости. Мужчина хватает Никиту