Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

Но на пороге стоял не Майенхёфер. Высокий незнакомец прижимал к животу футляр из потёртой красной кожи. Ветер трепал подол его чёрного плаща, припорошенного снегом. Из-под цилиндра спадали влажные от снежной крупы локоны. Ухоженные бакенбарды обрамляли впалые щёки. В курчавой бородке искрились снежинки.

Никколо Паганини.

Её глаза не могли ошибиться. Неужели он пришёл сам, средь бела дня?

– Милостивый государь соблаговолил посетить нас? – вместо приветствия вырвалось у Софи.

Визитёр молча изучал её взглядом. Она поспешно сделала книксен.

– Добрый день, маэстро Паганини! Прошу вас в мастерскую.

Тут она заметила жену музыканта и мальчика лет трёх, скромно стоявших позади. Ребёнок, похожий на девочку в тёмно-красном платье с кружевным воротником, уцепился за руку отца.

– Мой сын Ахилл, – представил его Паганини с непривычной для Софи отцовской гордостью.

Жена музыканта осталась у порога.

– Антония Бьянки, – отрекомендовалась она.

Её лицо словно окаменело, между густыми бровями застыла гневная морщина. Тонкие губы обрамляли тёмные усики. Заострённый подбородок – точь-в-точь как у сына.

Паганини расстегнул плащ, обнажая поношенный фрак и высокий крахмальный воротник, стянутый массивным галстуком. Казалось, голова скрипача, как у античной статуи, намертво соединена с туловищем. Скрипичный футляр он не выпускал из рук. Не снял и цилиндр. Подойдя к верстаку, долго рассматривал лежавшую там покрытую лаком скрипку, затем молча обошёл мастерскую, внимательно изучая медные и деревянные шаблоны, аккуратно разложенные на полках.

Софи выдержала этот осмотр спокойно. Она знала – ни один контур, ни одна дека или завиток не пострадали от сырости. Ни одна форма не была подклеена бумагой, как делают иные мастера, экономя на новых лекалах.

– Где il Maestro?[6] – нарушил молчание Паганини. – В Италии мне рекомендовали вашего мужа как лучшего скрипичного мастера Вены.

«Бывшего лучшего мастера», – мысленно поправила его Софи. Горечь, как яд, разлилась у неё во рту. Она натянула улыбку.

– Благодарю вас за высокую оценку. Мой муж сейчас у клиента.

– А подмастерья?

На этот раз Софи выбрала правду. Полуправду. Нечто наиболее близкое к правде.

– Мастер работает один.

– Как любопытно! Ну, когда он вернётся?

Боже, как она ненавидела этот вопрос.

– Точного времени сказать не могу. Но я привыкла принимать заказы вместо мужа. Если вы… то есть…

– Sí, sí[7]. У меня работа для вашего мужа.

Он бросил плащ на рабочий табурет, прежде чем Софи успела его подхватить, и поставил футляр на верстак, заслонив собой содержимое.

Раздался тихий щелчок.

Он повернулся – и Софи увидела скрипку.

– Гварнери дель Джезу! – вырвалось у неё.

Как же ей хотелось, чтобы он сейчас провёл смычком по струнам! Хотя бы один звук… Но в тот же миг её пробрала дрожь: а вдруг одна из этих струн действительно сделана из человеческих кишок? Из женщины, которую он убил собственноручно?

– Ах, вы знаток! – впечатлённо кивнул Паганини.

– О, да что вы… – поспешно отмахнулась Софи. Ведь жене и матери не пристало разбираться в таких вещах. – От мужа я слышала, что у Гварнери особые эфы[8] – удлинённые, почти эксцентричные. И завиток тоже характерный. Видите, он вырезан быстро, ведь на звук он не влияет.

– Настоящий знаток! – обрадовался Паганини, вполне удовлетворившись её объяснением. – Мою скрипку сделал итальянский мастер Джузеппе Гварнери сто лет назад. Мне её подарил меценат, когда я был молод. А теперь… случился небольшой казус.

Он с трудом подбирал немецкие слова.

– Мне тяжело расстаться с моей любимой скрипкой – её зовут «Пушка». Но её нужно починить. – Паганини достал из фрака листок бумаги. – Мне нужна новая подставка. И проблема с грифом – ноты звучат нечисто, с шипением. Может, его нельзя больше стачивать? Нужен новый. И подставка тоже, ведь старая не подойдёт. Это возможно?

Мысли Софи скакали обезумевшим табуном: смена подставки – пустяк, но для замены грифа придётся снять струны… Из-за этого корпус станет неустойчивым, в худшем случае – внутри упадёт душка, душа скрипки. Это была бы катастрофа. Да и гриф сильно влияет на игру. А это не просто какая-то скрипка… С другой стороны… Какая честь – ремонтировать Гварнери великого виртуоза! Его «Пушку», которую он доверяет не каждому. С таким именем в книге заказов репутация мастерской взлетит до небес. Да и гонорар…

В уме Софи уже мелькали цифры: девять гульденов за гриф, один – за заготовку, шесть – за подставку. Шестнадцать гульденов. Больше половины долга одним махом.

– Я с радостью принимаю заказ, – услышала она свой голос.

– Но мне нужна скрипка завтра к двенадцати, sí? Концерт в Редутензале[9] – две тысячи слушателей.

– Завтра?! У вас же есть запасная скрипка?

– Нет. Я играю только на ней. Il mio Cannone violino[10]. Как вы говорите по-немецки… Она – моя душа.

Завтра. Только эта скрипка. Его душа. Её улыбка исчезла. Паганини тут же заметил.

– Времени мало, я знаю. Может, мне найти другого мастера? С подмастерьями?

– Не нужно! Инструмент будет у вас завтра утром. Будьте спокойны.

Антония Бьянки возмущённо подняла брови, что-то резко сказала мужу по-итальянски и бросила на Софи презрительный взгляд. «С этой дамой каши не сваришь», – сжалось сердце у Софи. Но на виртуоза выпад жены не произвёл никакого впечатления, и он продолжил:

– Может, хватит и подправки грифа. Я вам доверяю. Заказ ваш.

Паганини бережно уложил скрипку в футляр, обитый красным бархатом.

– Va bene allora[11]. Как насчёт тридцати гульденов за срочный ремонт?

– Более чем щедро! – воскликнула она. – Особенно если вы не хотите менять гриф.

Тут же готова была себя прибить за эту оговорку. Паганини решительно покачал головой.

– О меньшем и речи быть не может. Вы откладываете другие заказы. Итак, тридцать гульденов?

Софи не могла вымолвить ни слова. Она кивнула.

– Отлично. А билеты на концерт у вас уже есть?

От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю. Что сказать? Признаться, что у неё нет денег на билеты? Потому что муж пропил и проиграл всё, утешаясь тем, что семья хотя бы не голодает?

Она уставилась на потёртый красный футляр с золотой надписью «Паганини». Буквы словно кричали ей, заставляя чувствовать восклицательный знак.

– Мне очень жаль, но мой муж в тот вечер занят.

– Это печально. Но у вас есть семья?

– Простите?

– Я хочу сказать… может, кто-то составит вам компанию?

– Это… я почла бы за честь, но… Простите, у нас семейное торжество.

– Конечно, понимаю. Но это очень-очень досадно. Для меня было бы радостью видеть вас. – Он взял свой плащ и окинул взглядом комнату в поисках сына. – Achille! Andiamo![12]