Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Этой бумажкой можно расплатиться у торговцев или обменять на серебряные монеты в Национальном банке.

– Это слишком много, – прошептала девочка. – Мы не можем столько принять.

– Конечно можете! Это ваша плата, а её размер определяю я. Вам нравится играть на скрипке?

Дети радостно закивали. Его тронуло, что они не только извлекали чистые звуки, несмотря на холод, но и явно получали удовольствие от игры, пытаясь заработать этим на жизнь. Так начинал и он сам. Не раздумывая, он достал из другого кармана красную записную книжку, которую всегда носил с собой. В ней лежали три оставшихся бесплатных билета.

– Для вас. Первый ряд. Можете прийти завтра на мой концерт с отцом или матерью.

– Спасибо, – прошептали они.

И по сиянию их зелёно-карих глаз Паганини понял – он всё сделал правильно.

Антония нетерпеливо окликнула его с противоположной стороны улицы, но он сделал вид, что не слышит, и снова обратился к детям:

– У вас есть талант. Пусть ваши души сольются со скрипками – comprende? Тогда весь мир будет у ваших ног.

Он попрощался и направился к жене, лицо которой выражало такую гримасу, будто она откусила лимон.

– Никколо! У тебя просто железные нервы! Мы наконец пойдём?

– Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: нам не стоит мешать мастеру в работе. Мы только отвлечём его.

– Но я должна увидеть, начал ли он! Разве тебе всё равно?

– Ты лишь выведешь его из себя, и это ни к чему хорошему не приведёт – разве что к ошибкам. Доверься ему. Он понимает важность заказа, а если возникнут трудности, пришлёт гонца или сам явится в Траттнерхоф. Кто знает, может, он принесёт скрипку уже сегодня вечером.

– Это было бы счастьем. Хотя бы одну ночь я смогла бы спокойно проспать. Эта неизвестность невыносима! Если мы не пойдём в мастерскую, а скрипка не вернётся сегодня, я не сомкну глаз – это я знаю точно! И как я в таком состоянии выйду на сцену на премьере?

– Я не принуждаю тебя завтра петь со мной.

– Ах, так я не должна выступать? – Голос Антонии снова взвизгнул до пронзительного крика. – Вот так фокус! Конечно, ты хочешь славу и все деньги забрать себе, но тут ты просчитался!

Ахилл, державший его за руку, заёрзал – не потому, что хотел идти, а потому, что не выносил ссор. Никколо отпустил руку сына, чтобы тот не слышал каждое слово. Мальчик тут же сделал несколько шагов вперёд.

– Дело не в деньгах – но для тебя, видимо, только в них, – начал он. – Твой мир крутится вокруг богатства и…

Не успел он договорить, как Ахилл споткнулся и упал. Рыдая, малыш остался сидеть на коленях в снегу.

Никколо бросился к нему:

– Mio piccolino[16], что случилось? Где болит?

– Не раздувай из этого драму, а то он расплачется ещё сильнее. Он просто упал, – сказала Антония.

Но Ахилл не пытался встать. Она раздражённо вздохнула:

– Andiamo, Ахилл, ты промочишь штаны!

Никколо наклонился к сыну, чьи рыдания стали громче.

– Он просто притворяется! – воскликнула Антония. – Возьми его на руки, пока не успокоится. Надо идти. Люди уже смотрят.

Он покачал головой, сосредоточившись на мальчике:

– Покажи, mio piccolino, где болит?

Он ожидал, что сын укажет на колени, но, к его удивлению, Ахилл схватился за левую ногу в чёрном сапожке.

– Дай я посмотрю… – мягко сказал он, опускаясь на снег и беря сына на руки.

Но едва он коснулся шнуровки ботинка, Ахилл вскрикнул от боли. Никколо сам почувствовал, будто его пронзило острым лезвием.

– Я понесу тебя, – сказал он, осторожно поднимая сына и усаживая его на бедро.

Ахилл обвил ручонками шею отца и прижал заплаканное лицо к его меховому воротнику.

– Ну наконец-то, теперь можно идти, – сказала Антония, бросив на сына критический взгляд. – Когда из этого ребёнка вырастет настоящий мужчина? Ты его просто балуешь.

– Я делаю то, что считаю правильным, – просто ответил Никколо, поворачиваясь к ней спиной.

– Не туда! – крикнула она ему вслед. – К Савицкому – в другую сторону!

– У Ахилла сильно болит нога, возможно, даже перелом, – бросил он через плечо. – Можешь идти к мастеру одна, раз тебе это так важно. Я возвращаюсь в квартиру и вызову врача.

– Это подождёт и час! Я иду к скрипичнику. В отличие от тебя, меня волнует, будет ли твоя скрипка готова к завтрашнему концерту. Представь, если нет! Две тысячи человек не поймут, почему ты не можешь играть на другой, и будут в ярости из-за отмены.

– Всё будет хорошо, – сказал он с уверенностью.

В глубине души он надеялся, что внутренний голос его не обманывает. Но сейчас у него были другие заботы. Сын был важнее любого концерта.

Софи больше не чувствовала ног. Промокшие войлочные туфли превратились в ледяные глыбы, сковывавшие каждый шаг, пока она брела по Пратеру в поисках детей у их любимых балаганчиков. С тревогой она убедилась – их нигде не было. Ни у павильона с «Оптика Нова», ни у механических птиц. Никто из владельцев не припоминал близнецов, а в такую погоду редкие посетители парка должны были бы запомниться.

«Может, они передумали и повернули назад, увидев, какой снегопад начался? Или пошли за санками?» – но тогда она встретила бы их по дороге. Потом Софи вспомнила, что из-за неподходящей обуви выбрала окружной путь. Сжавшись от холода и страха, она поспешила обратно в мастерскую. Ноги онемели настолько, что она ждала падения и переломов. А мысль о встрече с Паулем без шнапса предпочитала гнать прочь.

За поворотом её ждало зрелище: перевёрнутая карета, под которой оказался человек. Толпа бросилась помогать – кто-то удерживал испуганных лошадей, другие высвобождали дышло, третий успокаивал кучера, отделавшегося сильным испугом.

«Слава богу, это не мои дети», – мелькнуло у Софи, когда она разглядела пострадавшего – мужчину, шокированного, но способного и двигаться, и говорить. Помощников хватало, и она пошла дальше – как вдруг неловко ступила на край сточного жёлоба. Попытка удержаться левой рукой не удалась. Никто не заметил её падения – все были заняты каретой.

Осторожно поднявшись, она проверила ногу. Перелома, кажется, не было. Но на следующем перекрёстке пульсирующая боль в запястье заставила остановиться. Закатав рукав бежевой блузы, она увидела,