Юрий Леляков - Великая тайна Фархелема

…Джантар спустился следом за Лартаяу в тёмный сырой подвал (где почти ничего не видел, кроме самой лестницы, освещённой фонариком) — и сразу отошёл в сторону, чтобы не мешать спускаться Герму. А снаружи доносился стук в дверь, от которого у него всё вздрагивало внутри…

— И задвинуть сверху, как было, будет некому… — прошептал Герм. — Хотя… Фиар, как открывается второй выход? И хоть можно открыть изнутри — или только снаружи?

— Как раз только изнутри, — Фиар, спускаясь вслед за Гермом, закрыла за собой люк. — Снаружи замаскирован так, что и не видно. Но как сами откроем — им же давно не пользовались… Наверно, придётся вместе, — Фиар так быстро перевела свет на стену подвала, что Джантар не успел рассмотреть внутренней обстановки, увидев лишь чёрный контур дверцы с ручкой на светло-сером фоне стены. — Вот он, этот выход. Попробую сперва сама…

Фиар повернула ручку и нажала на дверцу — сперва легко, а затем явно приложив всю силу своей руки. В свете фонарика Джантар видел, как напряглись её мышцы. Но дверца не поддалась.

— Придётся двумя руками… Джантар, подержи, — Фиар отдала ему фонарик, и с силой упёрлась в дверцу уже обеими руками. — Не получается. Давайте втроём, — обратилась она к Герму и Лартаяу.

На этот раз с первой попытки дверца лишь едва заметно поддалась, а чуть сдвинулась — со второй, причём Джантару показалось: он слышал треск рвущейся снаружи дернины. Должно быть, с той стороны дверца была скрыта слоем почвы… И всё же с третьей попытки она приоткрылась — и повеяло ещё более прохладным, чем воздух в самом подвале, свежим ночным ветерком.

— А теперь подождите, — Фиар взяла у Джантара фонарик, и вдруг без предупреждения погасила его. Казалось, всё вокруг поглотила тьма — и лишь сверху доносился звук, будто кто-то двигал тяжёлые предметы. — Кажется, догадались: задвигают, как было раньше. Но как вообще поймут, что происходит, не сделают ли ошибок… И как нам самим это понять… Но, я надеюсь, не мы натворили это своей записью… Да, а где кассеты?

— У меня в сумке, — ответил Герм (и Джантар услышал какой-то шорох). — Да, вот ещё раз проверяю. Обе…

— …Не было её с вечера, — донеслось сверху по-лоруански, но с каймирским произношением: родители Фиар уже отвечали кому-то. — Мы уже ложились спать, а её ещё не было. Наверно, осталась у знакомых… А в чём дело? Зачем она вам понадобилась?

— Наше дело — доставить всех куда следует, — ответил незнакомый голос. — А то придумываете причины, чтобы защищать детей от трудностей — а другие, что, хуже ваших? Должны учиться за них, работать, тренироваться? А если надо — ещё и воевать за них? Но теперь их всех соберут вместе — и будут разбираться с каждым. А у вас мы оставим вот его — ждать, когда она вернётся. И самим никуда не уходить — у него приказ всех впускать и никого не выпускать…

— Мальчики, только спокойно, — срывающимся шёпотом предупредила Фиар. — Мы уже и видели, и слышали о себе всякое…

— Да, сколько перевидели всякой мрази, — с такой же дрожью в голосе ответил Лартаяу. — И всём им кажется, что нам ещё недостаточно плохо — и все лезут с уровнем знаний дебила в проблемы, которые неспособны понять. Но и законы, и мораль — на их стороне… И, что — больных детей фактически берут в плен, как солдат на войне? Или как тех, в Иораре… Нет, но стрелять из боевого оружия, пускать газ… Джантар, ты уверен в том, что видел? Не мог что-то не так понять?

— Если бы… Но всё было так отчётливо… И… неужели наша запись может быть причиной этого? — помимо воли вырвалось у Джантара.

— Не надо было мне это говорить… — прошептала Фиар. — Тем более, какая связь, если хватают всех? Давайте просто думать, что теперь делать…

— Узнать, что с остальными, — сказал Герм. — И обстановку вообще… И что-то же власть должна будет объяснить — в телепередачах, в газетах… А пока… Джантар, сможешь ещё настроиться? Только куда бы тебе присесть…

— Все мысли как-то перевёрнуты, — признался Джантар. — Полная каша. Но конечно, попробую. Хотя насчёт записи — уже сам думал…

Он осторожно нащупал рукой в темноте ступеньки лестницы и, насколько было возможно, поудобнее устроился на самой нижней, держась руками за выступающие наподобие крохотных перил края — но темнота стала качаться перед глазами, с трудом позволяя сохранять равновесие. А в голове роились беспорядочные обрывки мыслей, мешая и просто думать, и настраиваться на прерванную связь с Итагаро… И он вдруг понял: как утомила его эта столь длительная связь, сколько энергии забрала! Ведь столь отчётливых, эмоционально насыщенных (и притом таких долгих) видений у него ещё не бывало, он даже не представлял затрат энергии в этих случаях — a тут вдруг почувствовал: может просто отключиться, потерять сознание. Хотя нет, и отключиться полностью не мог… Было странное полуотключение, напряжённый полусон, в котором нельзя ни отдохнуть, расслабиться, ни как-то действовать, ни о чём-то думать…

— Нет, сейчас не смогу, — признался Джантар. — Столько энергии ушло на ту связь… Мне надо восстановить силы. Иначе может начаться депрессия от истощения — а это просто опасно…

— Раз так чувствуешь — надо отдохнуть, — согласилась Фиар. — А я тебе помогу…

Джантар ощутил, как по телу и ауре стало разливаться приятное, успокаивающее тепло. Но и это был не сон, не отключение — просто расслабление, умиротворённость, сквозь которую он всё равно не мог забыть: это — лишь временно, вскоре снова предстоит войти в работоспособное состояние, и продолжить попытки настроиться на остальных, кого не было сейчас с ними: Итагаро, Талира, Минакри, Донота, Ратону… И лишь ещё слова Итагаро: «Едем за остальными» — вспоминались, давая надежду: они знают, как пробраться сюда, на окраину Тисаюма, не попавшись нигде по дороге. Хотя были и другие, тоже всё возвращавшиеся мысли: откуда у Итагаро с самого начала было оружие; о какой взрывчатке говорил Минакри; нет ли всё же какой-то связи с их записью — и они не давали покоя, не позволяя полностью расслабиться. Именно расслабиться, а не отключиться — ведь отключаться было никак нельзя…

И всё-таки Джантар ненадолго заснул — но сон не принёс ни отдыха, ни сновидений. А потом весь остаток ночи прошёл в чередовании полусна и полупробуждений, в попытках настроиться на отсутствующих — увы, порождавших лишь какую-то смесь не всегда понятных видений и восприятий… Временами как будто удавалось настроиться на кого-то — и в эти моменты он снова начинал воспринимать как бы не их, а себя: то идущим по незнакомым ему (однако знакомым им) ночным аллеям городского парка, прислушиваясь к каждому шороху; то, пригнувшись, крадущимся за какой-то оградой в предутреннем сумраке под самыми кронами начинающегося прямо тут же, у ограды, горного леса… Но потом он снова впадал в полусон — и на это восприятие накладывались ещё обрывки собственных сновидений, порождая совсем уж причудливые, почти бредовые образы: то он снова видел себя сторожем какого-то учреждения, запертым снаружи в одной из комнат, и потому беспомощным перед проникшими туда грабителями, которые выносили всё, что можно; то комната, где он был заперт, начинала превращаться во что-то другое: служебное купе вагона, квартиру в Кильтуме, комнату с розеткой в подземелье, и даже — один из кабинетов его школы в Керафе (где ученики группы, в которой он числился, решали какую-то задачу, сравнивая скорости падения мусорного ведра и отрубленной головы); то он снова в том подземелье получал на экран терминала сообщение: столько-то охранников некой — тюрьмы сами превратились в камеры, готовые к приёму такого-то числа невинно осуждённых; или наоборот — потоком шли оправдательные приговоры каким-то опасным преступникам; то он просто бежал куда-то ночными улицами, не понимая, куда и откуда: опять же из кильтумской квартиры — в то подземелье, где его ждали остальные (но… почему-то через полицейский участок из его тогдашнего кошмара); или из здания университетской библиотеки в охваченном боями Кильтуме 7782 года — в свою нынешнюю квартиру в Керафе (боясь при этом, как бы всё вокруг не оказалось Моараланой, Нмарвагом, Алаофско-Горским монастырём)… И сквозь эти видения вновь прорывалось реальное восприятие: небо над головой (того, чьими глазами он это видел) уже заметно светлело, мрачные громады каких-то зданий всё чётче проступали на его свинцово-сером с белесоватыми разводами фоне — и всё глубже и глубже, прямо под сердце, подбирался страх: они не успеют дойти, сейчас их заметят, откуда-то взвоет сирена, ударят лучи прожекторов, и тогда… И по-прежнему не давали покоя упорно возвращавшиеся мысли: что за оружие было у Итагаро, какую взрывчатку упомянул Минакри — и не могло ли быть в происходящем их вины? Эта, последняя мысль была особенно тяжёлой и страшной…