Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Я их ненавижу, – произнёс он тихо, да так проникновенно, что боль и гнев сливались воедино, будто песнь, пробуждая дрожь. – Каждую заклеймённую Проклятьем тварь, что бродит по этой земле.

– А вы сами как же?

– И себя ненавижу, – согласился он просто.

Пичужка молчал, подбирая слова и не зная, стоит ли лезть в приоткрывшуюся дверь чужой души, вглядываться в таящиеся за ней потёмки. Порой ему казалось, Скиталец рвёт себя на части, истязает, мучит, не жалея тело в боях, стараясь то ли наказать за кровь и грехи, то ли приблизить собственную смерть. Но если грехи, то какие? Считалось, что в День Чёрного Солнца божья длань карала всех без разбора, без оглядки на душу и жизнь. Но так ли было на самом деле? Что произошло, когда лик Единого Бога скрыла чёрная тень?

– Ничего, – ответил ему Скиталец, когда Пичужка впервые задал этот вопрос. – Смерть и горе, горе и смерть. Брат кидался на брата, сын на отца… Кто выжить хотел, за оружие брался либо бежал. Другие полегли. Кровь и пепел орошали земли… А теперь там растут цветы и рожь. Для меня это словно насмешка.

И больше не возвращался Пичужка к той теме, неясно чего опасаясь: то ли разгневать древнего проклятого, то ли раны его застарелые невольно вскрыть, причинив тем самым боль. Но сейчас он сам заговорил о том, и Пичужка решил, что может и не представиться иного случая задать вопросы.

– А как и почему вы стали таким?

– Всё от ненависти той же. Проклятье не пробуждается само по себе, каждый, сука, – каждый! – из них заслужил эту участь. И я в том числе. Лучшее, что ты можешь сделать, – даровать им смерть. Наивысшая милость, которую они заслуживают.

Но не того ответа он ждал. Закусив губу, Пичужка попытал счастья ещё раз, зайдя с другой стороны.

– Говорят, вы в День Чёрного Солнца обратились.

– Так и есть.

– А… что случилось тогда?

– Спрашивал уже. Что именно узнать хочешь?

И впервые за их разговор Скиталец скосил на него взгляд, словно заподозрил что-то. Пришлось выкручиваться, на попятную пойти.

– Вы знаете, почему это всё случилось? Кто именно людей покарал и за что?

– Ага, как же, – съязвил он, снова устремляя всё внимание на костёр. Взгляд потускнел – пеленой воспоминаний заволокло его. – Догадки одни.

– И какие же?..

– Много их. Скажу лишь, что Велеслав не просто так веру сменил. О нём разное молвят: дурное, хорошее. И в том и в другом лжи больше. Но одно знаю наверняка – дураком он не был. И если делал что, на то причина была, даже если никто другой её не понимал. И на волхвов неспроста он объявил охоту. Полагаю, они Старым богам о силе молились. Вот те и исполнили их просьбу, только по-своему. Посмеяться хотели или наказать – тут уж сам решай.

– Ты знал Велеслава?!

Пичужка поразился настолько, что о вежливости позабыл. А ведь Скиталец и прежде имя это поминал. Но сейчас лишь хмыкнул, и поди пойми, на что именно.

– Ты тоже будешь знать царей и князей в лицо, – назидал он. – Ты их, но не они тебя. Сам увидишь.

Пичужка принял его слова головой, но на сердце они не ложились – тяжело ему было поверить в подобное. Только на следующий день после разговора того Скиталец отдал ему купленный с год назад меч и начал учить сражаться с его помощью.

Недолго бродил Морен, знал ведь, что опасно оставлять Ириса одного. Когда воротился к землянке, парнишка сидел на пеньке, склонив голову, а Куцик, устроившись на его коленях, вертел головой, будто в лицо заглянуть пытался. Старуха всё стенала из глубин дома. Так и бросили они её один на один с горем, вернувшись к тому месту, где лагерем встали.

Ирис не решался ни заговорить, ни в глаза Морену заглянуть. То ли стыдился, то ли боялся – и не поймёшь теперь. Может, и вовсе злился. Хотел бы Морен сказать, что всё равно ему, да съедало изнутри неприятное чувство. Будто разворотило пепел, а под ним оказалась живая ещё, не зажившая рана. Не умирало нутро его, как ни старайся. И вроде радоваться надо, а порой – как сейчас – жалел о том. И потому, когда к лагерю вышли, заговорил первым:

– Нам придётся всё же заехать в Кузню.

– Зачем? – поинтересовался Ирис. Голос его хрипел, словно он несколько дней молчание хранил. – Ты же утром там был.

– Во-первых, сообщим о бабке этой и сыне её. Пусть сами её судят.

– А если обратится?

– Охотников позовут. Не глушь всё же, церквей тут много. Либо меня, коль ещё буду под боком. Оставлять её так куда опасней.

– А мы? – Взгляд Ириса вдруг стал испуганным.

– А это вторая причина, почему нам лучше отправиться в Кузню и задержаться там хотя бы до завтра. Вестей от Радима нет. Либо не поспели и мы обогнали гонца, либо… не хочу о том думать.

Морен выдохнул, предполагая самое худшее. Разъедали, рвали на части сомнения. Если перехватили гонца или узнали о том, что Радим помогал им, то идти сейчас к людям – всё равно что в капкан голову совать. Глупо, неразумно… Но иначе не поймать охотника и не выбить из него, что же случилось. Морен знал, что рискует, да только тревога за отца Радима душила сильнее страха подставить Ириса. Верил – наивно, быть может, – что отобьёт. А так ещё оставалась надежда, что лишь запоздал гонец и обойдутся они без бед.

«Да и мальчик отдохнёт хотя бы и на постели поспит, а не на ельнике. В баню опять же сходит или в бадье искупается. Устал он, видно, что устал, уже месяц в дороге как-никак».

План трещал по швам, но измученный тревогами и минувшими событиями Морен решил, что попробовать стоит. Нужна им передышка, что ни говори.

Однако прежде он заставил Ириса измазать волосы и брови грязью, чтоб цвет их скрыть. Ирис воспротивился сначала:

– Вши ведь заведутся!

Но Морен отрезал:

– Зато голова на месте останется.

И парень не спорил боле. Морщился только, загребая холодную землю голыми руками, окуная в ледяную воду да по волосам размазывая. Зубы стучали, тело озноб бил, но он не жаловался. Морен пообещал, что в селе постарается раздобыть для него другое что, может, кору какую или уголь. Знал бы сам, чем волосы покрасить можно, давно бы у баб выпросил,