Божественные проповеди - Анастасия Князь
– Запомни общие правила хотя бы. Тебе язык этот понадобится, чтоб указатели читать, а может, и идолы древние, коли встретишь.
– А почему запретили язык этот? Я же всё равно молитв не знаю, да и Старых богов тоже.
Пичужка немного лукавил. Скиталец часто поминал тех в речи, но без уважения, скорее по привычке. Ушлого торгаша мог обозвать презрительно «велесов сын», про рыжих говорил, что те «яриловы отроки», а если у них ещё и веснушки имелись, то добавлял насмешливое «отцом поцелованные». Особо злющих проклятых «навьими тварями» звал, в холода говорил: «Морена лютует». Ежели сталь добротная попадалась, то хвалил её: «Сварогом калёная». Пичужка плохо понимал, о чём он говорит, только цепляли слух знакомые порой, из раза в раз повторяющиеся имена. А когда спросил, тот разъяснил лениво, что всё это – Старые боги, давно уж мёртвые, и ему их знать ни к чему. Но Пичужка настаивал, ведомый любопытством. И Скиталец сдался, рассказал в конце концов про каждого, кто и за что отвечал. Кратко, без подробностей, передав лишь главную суть и отмахиваясь:
– Не волхв я, сам всего не знаю.
Но большинство из ныне живущих знаний таких не имели и мало Старых богов помнили.
– Церковники, – пояснил Скиталец. – Придя к власти, они начали переделывать язык, упрощать его. Твердили, что так он станет доступен людям и даже деревенские начнут читать и писать. Но я думаю, они хотели власть свою укоренить. Книги ж теперь у нас на том языке, что им привычнее. Они же и историю записывают, переиначивая на свой лад.
– Как это?
– А вот так. Как в летописях своих напишут, так оно и будет. О чём-то можно умолчать, где-то и приврать. Вот знаешь ли ты, почему бог у них Единый, а не Единственный?
– Нет, – искренне подивился Пичужка.
– Потому что изначально, когда они на землю эту пришли, то утверждали, будто все боги наши – это он один, только в разных лицах. Меняет, мол, личину, чтоб к каждому подход найти, а на самом деле бог един на земле. Это уже потом, когда Чёрное Солнце взошло, они переоделись и начали другое твердить, чтоб их с Проклятьем связать не могли.
– Я думал, единоверцы в Радее всегда были.
– Нет. Это они всех уверили, что Единый Бог в Радее с незапамятных времён. Да только до Чёрного Солнца о них и слышали-то единицы. Из Заморья проповедники по городам шастали, но их мало кто слушал. А как беда эти земли накрыла и Велеслав власть и влияние им дал, тогда и расползлись они по Радее, словно мор. Вот какой у нас год нынче?
– Триста шестой год Рассвета.
– А эра Рассвета когда началась?
– Сразу по завершении Сумеречных лет…
– А вот хрен! Это Церковь говорит, что летоисчисление начали вести после Сумеречных лет. И не врёт же, сука, да только после не значит сразу. Летоисчисление начали вести не когда Сумеречные лета завершились, а когда Церковь к власти окончательно пришла. А это, поверь, не одно и то же. Да и сколь долго эти Сумеречные лета длились – не знает никто. В те времена не до того всем было, зимы никто не считал. Да и Церковь власть захватила далеко не сразу. На моей памяти лет десять прошло… И я мог ошибиться на пару-тройку лет. Вот и считай. А это я тебе всего несколько примеров накинул, что сам вспомнить смог, как они историю на свой лад пишут.
Поначалу разговоры такие обижали Пичужку, распаляли в душе возмущение и гнев. Не тому учила его матушка, и отец Радим другое сказывал. Но нет-нет да прислушивался он к словам наставника, принимал иной раз сказанное за истину, полагая, что лучше знать ему, ведь своими глазами всё видел. А иной раз и оспорить не мог, соглашался невольно. Так постепенно, день за днём прорастали семена недоверия и презрения к Единой вере, да и к другим божествам, чего уж там. Не одного бога убили они за время странствий, и каждый из них умирал от меча, железа и соли, а не от молитвы и золотого солнца.
Много ужасов повидали они, да не все отложились в памяти – та затиралась со временем, истончалась и всё тяжелей удерживала детали. А может, Пичужка просто привыкал к чужой боли и смерти, и всё реже трогали они его за живое. Порой приходил Скиталец слишком поздно, и находили они лишь опустевшие или мёртвые деревни. И неясно, что оказывалось тогда страшнее: брошенная скотина, дома и утварь, словно испарились жители по мановению руки, или разодранные, окровавленные, изувеченные тела, разбросанные по дворам и дорогам. Всё одно приходилось потом идти по следу и искать того, кто зло это сотворил.
Никакого уважения к мёртвым Скиталец не питал.
– Ты хоть представляешь, сколько ещё их будет? – говаривал он. – Ты не сможешь хоронить каждого, кто встречается на твоём пути. Пока ты их здесь хоронишь, в другом месте кто-то твоей помощи ждёт и может не дождаться.
Но когда попадались им такие развороченные, точно после бойни, деревни, никогда не проходил мимо. Неважно, сколь много занимало то времени: все тела, что найти мог, собирал и Пичужку заставлял заниматься тем же. Твердил, что всё одно привыкать тому к мертвечине надо, а это наилучший способ. Головы, конечности, кости, что унести могли, – всё складывал Скиталец в одну кучу, которую затем поджигал, по старым обычаям. Молитв не читал, к богам не обращался, но мог подолгу стоять у погребального костра, глядя в огонь. Пичужке говорил, что делает это, дабы заразу и мор не плодить. Но понимал тот, что лукавит наставник: сжечь всю деревню, с домами вместе, ради такого куда как проще. Да и незачем тогда стоять над убитыми, предаваясь горестным мыслям.
И лишь единожды, глядя в тянущийся к небу, рассыпающийся на ветру искрами и пеплом погребальный костёр, Скиталец