Божественные проповеди - Анастасия Князь

Морен едва успевал уходить в сторону – лошади выскакивали ему навстречу, толкаясь и врезаясь друг в друга. Когда Охотники подбежали к конюшне, из дыма на них вырвался целый табун. С криками и бранью воины Церкви бросились в обе стороны, кто был ловчее – спасался бегством. Другие оказались сбиты наземь, а то и вовсе попали под копыта. Морен видел, как вздрогнула Ирис, когда чей-то возглас оборвался хрустом то ли дерева, то ли костей. Но утешать её времени не было. Забрав свои седельные сумки и закинув на плечо, Морен бросил печальный взгляд на седло, которое, он понимал, не сможет унести. И, схватив Ирис за руку, поспешил убраться прочь, пока дым и паника не развеялись. За спиной раздался его же голос, уходящий вдаль:

– Куда она побежала?!

Значит, Куцик где-то там, отвлекает Охотников. Авось подумают, что они всё-таки верхом, когда на самом деле в другую сторону ушли. Мысленно Морен пообещал отблагодарить птицу жирным куском зайчатины, если они выберутся.

– Куда мы? – сорвалось на выдохе с губ Ирис, когда Морен потащил её за конюшни.

Перекинув сумки через забор, он помог перелезть Ирис, затем перемахнул сам. Снова схватил её за руку, снова потащил на всём ходу, не обращая внимания, что она едва поспевает за ним.

– К реке.

– А ваш конь?

– Потом!

«О себе думай, а не обо мне, дура!» – Морену очень хотелось выпалить это вслух, но он пожалел чувства девочки.

Лодка оказалась там же, среди камышей – видать, Ирис воротилась сразу, едва он ушёл, и теперь это сыграло им на руку. В этот раз она сама забралась в неё и опустилась на скамью. Морен подтолкнул лодку с берега и, как только та опустилась на воду, запрыгнул следом. Взял весло и повёл её по реке. Ирис била крупная дрожь, шерстяная рубаха грела недостаточно, на щеках высохли дорожки всё же пролившихся слёз. Девочка сползла со скамьи, свернулась калачиком и затихла. Услыхав лошадиный верезг, Морен повернул голову и увидел, что толпа коней вырвалась на мост. За их спиной ещё алело зарево пожара, похожее на рассвет. Камыш и ведущий от него мост были окутаны дымом, расплывались и терялись на фоне серого неба, из-за чего казались ненастоящими, будто грёза.

Морен не сразу повёл лодку к берегу: оставался на воде сколько мог, пока остров и мост не скрылись из виду и покуда не забрезжил рассвет, а скрывавшая их тьма не начала расступаться. Когда глаза Морена вспыхивали алым, он видел мир бесцветным, только движущиеся фигуры обретали резкость и яркость, а ночная темень становилась до серости светлой. Поэтому он даже не сразу осознал, что кровь его уже успокоилась и зрение пришло в норму, просто еловый лес ранней весной да в рассветных сумерках не имел красок, как и тёмная река, тронутая сизым льдом. Да и небо будто бы заволокло туманом.

Причалив, Морен выбрался на берег первым и протянул руку Ирис, чтобы помочь, но та так и продолжила лежать, пустыми глазами смотря перед собой. Пока они плыли по реке, Морен снял плащ и укрыл им девочку, но та словно и не заметила. Он хотел было извиниться за синяки, что наверняка оставил на её плечах и руках, пока таскал несчастную по всей деревне, но Ирис заговорила первой. Голос её звучал высушенно, надломленно и оттого грубо:

– Я хочу заплакать, но не могу.

– Со временем боль вырвется наружу, – успокоил он неловко, как умел.

Но Ирис словно и не услышала его.

– Я должен был остаться дома, с ними. Но упросил маму отпустить меня на праздник. Она не хотела, накануне ещё отказала, но с вашего приезда была сама не своя. Мы с сестрой слышали, как они с отцом ругались. Она говорила, что пусть лучше вы нас заберёте. Думаю, потому она меня и отпустила, что беду чувствовала и не хотела, чтоб я дома был. А я так хотел на праздник, что не придал этому значения.

Что он мог сказать? Наверное, следовало признаться, что и его самого вина и сожаление на части рвут. Ведь это он оставил семью без присмотра, поверил, наивный, что сыны Церкви не станут своим же верующим зло чинить. Возможно, следовало покаяться, что это из-за его глупости пострадали невинные и это он не справился и не уберёг, впрочем, как и всегда. Но внимание зацепило иное.

– Должен был? – растерянно переспросил Морен.

Ирис молча поднялась. Плащ упал с худых плеч, а она ухватилась за низ сарафана и потянула вверх. Морен хотел было отвернуться, но заметил под подолом шаровары и короткую – мужскую – рубаху. Шаль спала с головы вместе с одеждой, открывая короткие волосы, белые, как снег под их ногами. Тонкая нижняя рубаха уже не скрывала, а подчёркивала худое и нескладное – юношеское – тело. Окончив, парень поднял на Морена взгляд, и тот наконец увидел, почему за ним охотится Церковь.

В темноте да в сумерках, в полумраке и при лучине цвет глаз его было не разглядеть, ибо они не светились, как должно у проклятых. Но в сизой заре воочию стало ясно, что не так с этим мальчиком.

Глаза его были красными, как у нечисти.

Детей в церкви жило немного, с пяток, быть может: все угрюмые, нелюдимые, на самих себе замкнутые. Каждый знал, что ждёт его монашеский постриг, – другого будущего у брошенных на церковном пороге сирот попросту не было. Отплатить надлежало Церкви за доброту, заботу и кров, а потому отдавал ты ей всего себя в вечное услужение.

Жизнь там не была плохой или трудной: на столе всегда кусок хлеба да репа в миске, вокруг тёплые, защищающие от дождя, снега и ветра стены, есть свой угол и лавка. Жёсткая, но другой Пичужка и не знал, помнил только, что на земле спать жёстче. Друзей не завёл, больше взрослых держался: помнил, что забрать его обещали, и невольно боялся потерять всё, что успеет построить. Отец Радим всегда был добрым и мягким, неизменно понимающим и заботливым. Не существовало беды, с которой нельзя было прийти к нему, чтобы получить утешение, совет или наставление. Как и обещал, он обучил мальчика грамоте, письму, счёту и божьему слову. Много говорил о том, как важно оставаться добродетельным и внимательным к людям.

– Грех делает человека несчастным, – говаривал отец Радим. – А несчастье толкает его на грех. Замкнутый круг, который может разорвать лишь