Мёртвые едоки - Александр Фрост

Люди приходили и записывались.

Проверять было нечем.

И в феврале Стеклов принёс первый список с приписанными.

— Он вам объяснил?

— Объяснил, — сказал Синицын. — Он сказал: Порфирий Матвеевич, у нас в городе люди умирают с голоду, а нам отпускают по норме на число едоков. Ежели у нас в реестре будет на двести человек больше, нам отпустят больше.

— И вы поверили?

— Я поверил, — сказал счетовод. — И, Александр Петрович, я вам скажу: первые два месяца это было правдой.

Морозов проверил это после и убедился, что счетовод не лгал.

Проверял он четырьмя способами и все четыре записал, потому что показание против покойника проверяется строже всякого другого: покойник не возразит.

Первое — по книгам столовых.

Второе — по числу едоков: в детском доме в феврале числилось сто двадцать детей, а норма отпускалась на восемьдесят, и разница в сорок человек сходилась с приписанными.

Третье — по людям: он опросил двух поварих и заведующего детским домом, и все трое показали, что с февраля стали получать больше и что справлялись, откуда, и что им сказали: из отдела, не ваше дело.

И четвёртое — по самому Синицыну: тот назвал двести десять имён, и Морозов сличил их с реестром, и сошлось двести четыре.

С февраля по апрель двадцатого года излишек, полученный по раздутому реестру, шёл в две столовые: при больнице и при детском доме.

Их открыли в феврале, и кормить их было нечем: они в норму не входили, потому что учреждены были после составления разнарядки.

Стеклов кормил их приписанными едоками.

Триста пудов в месяц, взятые из воздуха, шли в котлы, где кормились сто двадцать детей и триста больных.

— А после? — сказал Морозов.

Синицын снял пенсне.

— А после стало иначе, — сказал он.

С мая приписанных стало больше.

Не двести десять, а — по подсчёту, который Морозов сделал позже, — около четырёхсот.

И излишек пошёл уже не только в столовые.

— Куда?

— Не знаю, — сказал счетовод. — Я переписывал списки. Я не видел, куда идёт мука.

— А догадывались?

— Догадывался, — сказал Синицын. — В июне я ему сказал.

— Что сказали?

— Сказал: Афанасий Родионович, у нас приписанных вдвое против весны, а столовые те же. — Он помолчал. — И он мне ответил так, что я больше не спрашивал.

— Как?

— Он сказал: Порфирий Матвеевич, вы переписывайте.

Морозов записал это дословно и продолжил.

— Порфирий Матвеевич, а отчего вы не заявили?

Синицын посмотрел на него.

— Кому? — сказал он.

— В милицию. В рабоче-крестьянскую инспекцию. В совет.

— Александр Петрович, — сказал счетовод. — Я сорок лет по счётной части. Я вам объясню, что бывает с человеком, который заявляет на своего заведующего.

— Объясните.

— Заявление проверят через него же, — сказал Синицын. — Потому что он заведующий, а я счетовод. Он объяснит, что я чего-то не понял, и меня уволят за склочность. А через год я приду просить место, и мне скажут: а, это тот, который писал.

Он поправил пенсне.

— Я это видел при трёх властях. Оно везде одинаково.

Морозов записал и это — и записал без возражения, потому что возразить было нечем.

— Кто ещё знал?

— Полагаю, трое, — сказал Синицын. — Я, он и заведующий четвёртым распределителем.

— Фамилия?

— Долматов. Кузьма Егорович.

Морозов проверил показания Синицына прежде, чем идти дальше, и проверил их тремя способами.

Первым — по столовым.

Он поехал в детский дом и в больницу и запросил, сколько они получали продовольствия с февраля по апрель и по какому основанию.

Ответ вышел тот, что нужно: получали, основания в бумагах не значилось, а заведующие оба сказали одинаково — «отпускали из отдела, мы не спрашивали».

Вторым — по почерку.

Он взял три списка домовых комитетов в подлинниках и сличил с реестром: в комитетских списках приписанных не было, в реестре были, и вписаны они были рукой Синицына, но не его почерком по строю — то есть он переписывал чужое.

И третьим — по самому Стеклову.

Морозов поднял всё, что нашлось о покойном: послужной список, бумаги отдела, отзывы.

Стеклов Афанасий Родионович, сорока двух лет, до семнадцатого года — конторщик на мельнице. В совете с восемнадцатого. Заведующим отделом с января двадцатого.

За февраль — апрель он девять раз писал в губернию о том, что нормы, отпускаемые городу, не покрывают потребности, и трижды просил особого отпуска на столовые.

Ему трижды отказали.

Морозов прочёл эти бумаги и записал в тетради:

«Человѣкъ трижды просилъ по закону и трижды получилъ отказъ, а послѣ взялъ самъ и написалъ въ реестрѣ двѣсти несуществующихъ едоковъ.

Первые три мѣсяца сіе была кража ради столовыхъ. Послѣ сдѣлалась кража ради себя.

Записываю сіе не въ оправданіе ему, а затѣмъ, что сіе есть обыкновенный порядокъ, по которому честный человѣкъ дѣлается воромъ: сперва ради дѣла, послѣ по привычкѣ».

Долматова взяли на другой день — взяли уже Морозов и его люди, по своему делу о недостачах, и взяли законно, с постановлением.

Он сопротивлялся: не физически, а бумажно — требовал, ссылался, грозил жалобой.

Морозов допрашивал его четыре дня.

Долматов Кузьма Егорович, сорока одного года, до семнадцатого года служил приказчиком в мучном лабазе, с восемнадцатого — при распределителе, с девятнадцатого — заведующим.

Обыск у него дал немного: сорок восемь тысяч рублей, которые в двадцатом году стоили немного, два пуда муки и швейную машину, купленную в июле.

Машину Морозов отметил.

В двадцатом году в этом городе никто не покупал швейных машин за деньги: их меняли на хлеб.

Он установил, у кого куплена, и установил за день: у вдовы служащего, отдавшей её за три пуда муки.

Три пуда.

Он сознался на четвёртый день и сознался тем способом, каким сознаются такие люди: не в главном, а по частям.

Морозов вёл это по правилу, выработанному к восемнадцатому году и записанному у него отдельно.

«О сознаніи по частямъ.

Таковой человѣкъ признаётъ ровно столько, сколько вы ему предъявили, и ни на волосъ болѣе.

Изъ сего слѣдуетъ: не предъявлять всего разомъ.

Предъявляй по одному и всякій разъ жди, что онъ прибавитъ самъ, — ибо всякій разъ, признавъ доказанное, онъ полагаетъ, будто прочее вы тоже знаете, и выдаётъ прочее, чтобы не вышло