Третий. Том 7 - INDIGO
А молчание от Оверта затягивалось, становилось всё более зловещим с каждым прошедшим часом. Вице-президент упорно не хотел, выходил на связь. Хард достаточно давно работал в структуре Гармонии, чтобы знать негласное правило. Если начальство молчит, значит, оно либо согласовывает официальную позицию с юристами, либо решает, кого сделать крайним. Оба варианта не сулили Харду ничего хорошего. Он знал эти дела слишком хорошо.
Когда он закрывал глаза, его воображение рисовало ему сотни сценариев — от его немедленного отстранения от должности до более серьёзных последствий. Что, если наверху решат, что он предал корпорацию? Что, если его обвинят в сговоре?
Первую ночь после переговоров с Овертом Хард почти не спал. Он лежал в своих колониальных апартаментах и пытался предугадать, что решат там в руководстве. Вторую ночь он спал ещё меньше, потому что у него был весь день, и думал об этом же. К исходу вторых суток он уже почти смирился с мыслью, что вызов, когда, наконец, прозвучит, окажется сухим уведомлением об отстранении от должности. Он даже мысленно прикинул, как будет упаковать личные вещи.
Когда Хард сидел за столом и подписывал рапорты о состоянии системы безопасности, когда раздался знакомый сигнал. Хард ответил почти мгновенно, не дав сигналу повториться дважды.
Голограмма Оверта соткалась из воздуха привычным полупрозрачным силуэтом. Вице-президент корпорации выглядел непривычно измождённым. Под глазами появились тени, морщины на лбу казались глубже обычного, будто за эти два дня, он, как и Хард, почти не спал.
Затем прозвучал медленный вздох, с которого Оверт и начал разговор, ещё толком не подняв взгляд на собеседника. Это был звук от разумного, который несёт тяжёлые вести.
Точно увольнение, мелькнула у Харда мысль. Вслух же он спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри его бушевала буря:
— Ну как прошли переговоры?
Простой вопрос, но в нём заключалась вся суть ситуации. От ответа на этот вопрос сейчас зависела его судьба, судьба колонии, и судьба одного заключённого, который лежал в медицинской капсуле, совершенно не подозревая о том, что вокруг него разворачивается сейчас такая сложная игра.
— Плохо, Хард. Плохо, — ответил Оверт, и в этом коротком повторе слышалась не столько констатация факта, сколько усталое раздражение разумного, которому пришлось два дня подряд объясняться с другими разумными, куда более влиятельными, чем он сам. В его голосе прозвучала не только усталость, но и что-то ещё. — То есть очень плохо.
— Что они хотят? В чём нас обвиняют? — спросил Хард.
— Да ты и сам всё понимаешь, — Оверт устало провёл рукой по лицу, и голограмма на мгновение слегка исказилась от этого движения. Это был жест разумного, который готовился произносить неприятные новости. — В нападении на их спецназ, который выполнял задание под прикрытием. Который, видите ли, совершенно случайно провалился в наши закрытые тоннели, и где погибли четверо спецназовцев.
Хард вздрогнул. Четверо. Они нашли только троих.
— Четверо? — голос его звучал удивлённо и обеспокоенно. Это была информация, которой он не ожидал услышать. — Мы нашли тела только троих. Я лично проверил там каждый сантиметр.
Хотя он и видел по записям с камер, что в тоннель проникли четверо, но он подозревал, что четвёртый сумел выжить и выбраться из тоннеля.
— Значит, плохо искали, — ответил Оверт, и в его тоне впервые за разговор прорвалось что-то похожее на злость. Это была злость разумного, который вынужден иметь дело с чужой некомпетентностью. — И ещё один где-то там лежит. Может, под завалом, может, в боковом ответвлении. Мне откуда знать. Но Мидланд уверен, что их было четверо, и предъявит нам за все тела, если понадобится, для убедительности.
— Понял, поищем, — коротко ответил Хард, уже прикидывая в уме, кого отправить в тоннель и как это организовать. Но это было не главное. — Но ты ведь наверняка не из-за них вызывал?
Оверт невесело усмехнулся, и эта усмешка вышла как горький вкус поражения.
— Ты прав. Он обещал нам большие проблемы. Скорее даже не нам, а тебе.
— Мне? — Хард почувствовал, как холодок в груди превращается в нечто более осязаемое.
Это была та информация, которой он боялся больше всего. Это означало, что виноват именно он, а не система, не обстоятельства, и не случайность.
— Да, именно тебе. И всей колонии в целом, — Оверт помолчал, будто подбирая слова с особой тщательностью, потом добавил тише, почти с сочувствием: — Он был предельно конкретен, Хард. Никаких обтекаемых формулировок, никакой дипломатии.
— И что же он хотел? — спросил Хард, хотя где-то в глубине души уже знал ответ. Или, по крайней мере, мог предположить несколько вариантов, и все они были одинаково плохи.
— Он очень хотел, — Оверт сделал паузу, явно подбирая слова, — и весьма настойчиво требовал заключённого по имени Отпуск. Чтобы мы передали его им. Неофициально, разумеется. Без документов, без протоколов, без записей в системе. Просто чтобы парень исчез из наших списков, а дальше — не наша забота. Мёртв он или жив, где он находится, что с ним произойдёт, ничего из этого нас больше не касается.
В кабинете Харда на несколько секунд повисла тишина, будто время остановилось.
— Что скажешь? — спросил наконец Оверт, испытующе глядя на собеседника сквозь лёгкое мерцание голограммы. Его тон предполагал, что он ждёт возражений, протестов, чего угодно, но только не молчания.
— Есть проблема, — медленно произнёс Хард, и в его голосе звучало спокойствие, которое скрывало внутреннее волнение.
— Какая?
— Со мной вчера связывалась его флотский адвокат, — сказал Хард, и по тому, как изменилось лицо Оверта, было видно, что он уже всё решил, вернее, они уже решили, и это совсем не согласуется с их планами. — И, похоже, она прекрасно осведомлена о том, что у нас произошло. Ей точно было известно о том, что Отпуск сейчас в лечебной капсуле. Причём известно в деталях о том, где и как он пострадал. В каком именно тоннеле, и при каких обстоятельствах.
— Откуда? — быстро спросил вице-президент, и в его голосе появилась злость.
— Вот это меня и тревожит больше всего, — Хард развёл руками, изобразив