Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

Ноутбук я отложил, сел на кровать и держал мальчика за руку до тех пор, пока не послышалось ровное сонное дыхание. Как только он уснул, а я это понял по успокоившемуся Валере, посмотрел еще раз.

Диагностика завершена.

Объект: Богачев Борис, 5 лет.

Динамика (сравнение с предыдущей диагностикой, интервал 20 минут): ЧСС 64 → 88; температура 36,0 → 36,5 °C. Реакция на раздражители обычная для сна.

Пульс вернулся, тело теплело. Значит, это уже было посерьезнее детского испуга, и повторилось за ночь дважды.

Я отошел к двери и набрал батюшку. Он ответил не сразу, а когда я уже собирался сбросить вызов.

— Сергей Николаевич, что-то случилось? — услышал я его спокойный, но немного заспанный голос.

— Началось, батюшка, — тихо сказал я. — Борьку зовут какие-то голоса, он сам не свой. Мы его удержали, сейчас уснул.

— Дышит ровно?

— Ровно.

— Тогда держите и не отпускайте до утра. Из дома ни ногой. Я буду молиться. Утром, как договорились.

— А если сейчас, из ковшика? — спросил я, вспомнив его же слова.

— Не о жизни речь, Сергей Николаевич. До утра оно подождет, — повторил он то же, что вечером, и положил трубку.

Ну что ж, значит, держимся до утра. Я вернулся обратно к своей работе. За эти три часа я еще дважды был вынужден укладывать Борьку, потому что его звал этот голос, и оба раза первым делом смотрел цифры и видел там то же самое — пульс замедлялся, температура падала, дыхание сокращалось, а потом, когда брал его за ледяную руку, все возвращалось обратно.

Через три часа, под утро, как договаривались, меня сменил Прохор Евграфович, отчаянно зевающий и трущий покрасневшие от недосыпа глаза. Я тихо объяснил ему ситуацию, он кивнул и сказал:

— У меня не убежит, я уже спать все равно больше не буду.

Он сел на край кровати с явным намерением никуда не уходить, а я отправился на кровать Василия, чтобы хоть немножко покемарить. Дверь я оставил открытой, а будильник переставил на тот же круг, каждые полчаса: если не выключу — Прохор услышит.

До рассвета оставалось примерно два часа.

От авторов. Друзья, вы совсем перестали ставить лайки. Все так плохо?

Удостоверившись, что Борька находится под неустанной охраной Прохора Евграфовича, я с немалым облегчением вышел из комнаты, добрел до Васькиной кровати и, как подкошенный, буквально рухнул на нее. Последнее, что помню, — это мысль, что надо бы раздеться. Но додумать я не успел: вырубило.

Даже не знаю, сколько я так проспал, как вдруг меня разбудили негромкие голоса. Особенно один, тихий, но настойчивый, или же, возможно, дело было в какой-то тревожной интонации, точно не знаю. Один голос был знакомый и принадлежал Прохору Евграфовичу, а вот второй — женщине.

— Я сказал: нет. Ты что, не поняла? Ты туда не пойдешь! — Его голос, злой и вместе с тем несколько ошалелый, доносился вроде как со двора.

Спросонья я ничего не понял и сперва решил, что это Борька проснулся и они в комнате болтают. Или же Райка чего-то снова чудит. Но затем отчетливо услышал скрипучий старушечий голос.

— Позови его мать! С тобой, шояк, я разговаривать не буду.

С тяжелым вздохом я разлепил свинцовые веки и взглянул на наручные часы: от того момента, как я передал дежурство возле Борьки, прошло всего полчаса.

— Прохор Евграфович, что там такое? — не выдержав, крикнул я.

— Бабка пришла, — глухо отозвался Прохор.

— Какая еще, твою мать, бабка! — Меня аж подкинуло с кровати.

Я выглянул в окно и увидел, что в свете уличного фонаря в воротах действительно стоит… Пелагея. А напротив набычившийся Прохор Евграфович не дает ей пройти во двор.

Схватив пуховик, я натянул его на себя, уже выскакивая на улицу.

Пелагея продолжала стоять за калиткой, теперь уже молча, не переступая порожек и не заходя во двор. Рядом, возле калитки, маячил явно деморализованный Прохор Евграфович.

С самым что ни на есть решительным видом я подошел к воротам и уставился на нее. Пелагея смотрела на меня в ответ, и от этого ее взгляда мне стало не по себе.

Сейчас она стояла спокойная, прямая, руки сложила на животе, если посмотреть — самая обычная деревенская старушка. И не скажешь, что она не такая, как все. У меня, видимо, от недосыпа и всех этих треволнений получилось довольно агрессивно:

— Чего вам здесь надо?

— Я пришла за Борей, — медленно и размеренно сказала она, не отводя от меня тяжелого взгляда темных, прожигающих насквозь глаз.

— За Борей? — переспросил я, еще толком не проснувшись. — Зачем он вам среди ночи?

— Надо. — Она позволила себе вильнуть взглядом, и это меня немного отрезвило.

Я ожидал чего угодно: что она будет требовать, угрожать, пытаться прорваться в дом. Но ничего такого не было. Пелагея опять посмотрела на меня, и мне почудилось, что в ее темных глазах сверкнула насмешка. Она повторила, давя голосом так, что у меня аж в ушах зашумело:

— Райку позови мне.

— Так Райка спит, — стараясь не взорваться, объяснил я. — Женщина, вы разве не видели, который час? Пять утра вообще-то.

— Я сказала: разбуди, — упрямо повторила она.

— Сначала объясните мне, зачем она вам нужна? — не менее упрямо ответил я, не намереваясь уступать ни на грамм.

— А ты ему кто? — вдруг медленно сказала она.

Я аж опешил. В общем-то, она была права: юридически я Борьке являлся никем, на данный момент даже не крестный. Но отвечать хоть что-то было надо, и я, зло ухмыльнувшись, ответил:

— Я человек, который вас к нему не пропустит.

Пелагея ощерилась белозубой усмешкой:

— А тебя никто пускать и не просит.

Только тут я понял, что за все время она ни разу не попросила меня открыть калитку, которая, если говорить честно, держалась на соплях.

Пока я разговаривал, вышла разбуженная Райка. Она стояла во дворе и сонно терла руками глаза. При этом смотрела на нас с совершенным спокойствием, что для нее было вообще нехарактерно.

Пелагея мгновенно переключилась на нее.

— А-а-а-а-а! Явилась, — сказала она укоризненным