Ловелас. Том 6 - Илья Взоров
— Ага, — не удержался я. — Елена Троянская. Из-за одной прекрасной женщины пали целые царства.
Она вскинула на меня глаза — не поняла, шучу я или всерьёз, — и я смягчил, улыбнувшись:
— Да ладно, не казнись. Царства для того и стоят, чтобы иногда падать. — Я пожал плечами. — Падут старые — поднимутся новые. Более лучшие. Так всегда было. Это не конец света, Эстер. Это просто смена караула.
Мы помолчали, глядя на волны.
А потом я сказал ей то, что уже обдумал.
— Слушай. У меня к тебе есть предложение. Деловое. — Она обернулась. — Когда всё это закончится и на месте вашей старой империи встанет новая компания — «Хьюз-Ньюс», — я хочу, чтобы в ней осталась ниточка от Херстов. Преемственность. Так будет правильно — и для дела, и для истории. Дед то у тебя был и правда ого-ого. А ты — настоящая Херст. Кровь, имя, порода. У меня в новом Совете директоров три места. Одно из них — твоё. Если захочешь.
Эстер замерла.
— Зачем тебе это? Я же подставила тебя! Ходят слухи о повестке Маккарти…
Черт, черт… Все-таки протекло где-то. Лишь все это не дошло до Хьюза раньше времени!
— Ерунда, с этим я справлюсь.
— Но зачем тебе я в СД?
— Затем, что имя Херста в совете новой компании — это сигнал всей отрасли, что произошла не казнь, а обновление, — честно сказал я. — Мне это выгодно, не буду врать. Ты будешь тянуть много важной работы. Редакционная политика газет, назначение главных редакторов… И тебе, и твоему отцу так будет легче. Ему не так обидно терять всё, если он будет знать, что его дочь сидит в совете, что фамилия не выброшена на помойку, а протянута дальше. Что ниточка жива. Понимаешь? Тебе — большое и важное дело в жизни. В СД будет сложно, много противоречивых интересов, банкиры тянут свое, Хьюз свое… Важно сохранить то, что заложил в основы твой дед.
Эстер смотрела на меня долго, и в глазах у неё была сложная смесь — благодарность, горечь, удивление. Она понимала обе стороны этого предложения: и что это жест победителя, и что это единственный способ сохранить для семьи хоть каплю достоинства. А еще — придется много работать.
— Ты… — она сглотнула. — Ты настоящий друг, Кит. Правда. Спасибо тебе. Я всё передам отцу. Может, ему хоть немного станет легче.
— Передай, — кивнул я. — И скажи, чтоб в понедельник не глупил, иначе наследие деда будет разрушено.
Обратно ехали молча — но это было уже другое молчание, не тягостное, а усталое и почти умиротворённое. Эстер задремала было под шум мотора, положив голову мне на плечо. Коротко стриженная, беззащитная, она была совсем не похожа на прежнюю глянцевую наследницу.
Я высадил её в центре Манхэттена. Она вышла, наклонилась к окну, хотела что-то сказать — и не сказала. Только посмотрела на меня своими большими глазами, кивнула и пошла прочь.
А я откинулся на кожаное сиденье и велел Хэнку трогать. Впереди нас ждали большие дела.
* * *
В выходные Херст не сдался — младший огрызался.
В субботу и воскресенье его газеты вышли по всей стране с передовицами, от которых веяло неподдельным отчаянием. «Остановить нападение на столп американского общества!» — кричали заголовки. Империя, которую годами строил великий Уильям Рэндольф Херст, писали они, подвергается подлой атаке беспринципных финансовых пиратов; под угрозой не просто компания — под угрозой сама свобода печати, само американское наследие. А следом шло грязное бельё. Всё, целиком, вываленное на страницы с той злобой, на какую способна только загнанная в угол медиа-империя.
По мне прошлись от души. Порнограф, растлитель, авантюрист, сидевший в тюрьме, окруживший себя полуголыми девицами и чёрными музыкантами, человек без роду и племени, невесть откуда взявшийся и невесть на какие деньги скупивший честный американский бизнес. По Хьюзу — ещё жёстче: сумасшедший наркоман, параноик, чьи военные заводы держатся на подачках Пентагона, а сам он давно не в себе. Особенно больно ударили по «Гусю» — вавилонская башня, мега-самолет, который взлетел всего один раз и теперь стоит на приколе, гниет.
Я читал это в воскресенье, за кофе, и, честно скажу, почти восхищался. Красиво тонут. С музыкой, с оркестром, с последним залпом всех орудий. Прямо Титаник. Только вот залп этот был холостой. Газетными передовицами долги не гасят и векселя не оплачивают. Можно исписать хоть все первые полосы страны — но если у тебя нет сорока шести миллионов наличными, ты банкрот, и никакая риторика про «столпы общества» тебя не спасёт. Херст-младший этого не понимал — он всё ещё воевал словами, потому что кроме слов у него ничего не осталось.
А вот Кросетти — понимал.
В понедельник, рано утром, ещё задолго до назначенных десяти, мне позвонили в номер. Самый крепкий орешек Херстов позвонил сдаваться.
Он раскололся первым — потому что был умнее и потому что был наёмником. Вот в чём вся штука. Херст-младший — наследник, у него за спиной семейное состояние, личные особняки, трасты, он даже разорившись останется очень богатым человеком. Ему есть чем рисковать, есть за что цепляться до последнего, из гордости, из фамильной спеси. А Кросетти — служащий. Пусть с долей, пусть выслужившийся с самых низов, но наёмник. Пойдёт корпорация ко дну через банкротство — и он останется ни с чем: без места, без выходного пособия, без кабинета, вышвырнутый на улицу в свои шестьдесят, с клеймом директора, угробившего Херста. А при тихой, управляемой продаже он мог кое-что для себя выторговать, какую-нибудь почетную и ничего не значимую должность. И он, будучи человеком трезвым, выбрал второе.
Говорил он сухо, по-деловому, без недавнего надрыва. Оговаривал условия капитуляции — для себя лично. Большое выходное пособие, прописанное в договоре, — «золотой парашют», как это назовут позже. За ним на год остаётся его кабинет, его секретарша, его служебная машина — чтобы уйти достойно, не хлопнув дверью, а плавно сойдя с корабля. Просьбы разумные, для проигравшего почти скромные. Я согласился