Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

И мы вышли, оставив их там, наверху, наедине с их прекрасным видом на Манхэттен и с их погибающей империей.

В лифте, когда двери сомкнулись, Хьюз впервые за весь день ухмыльнулся почти по-человечески.

— К понедельнику, — проговорил он негромко, глядя на бегущие цифры этажей, — они попросят оставить им долю. Маленькую. Процентов пять, десять — чтоб сохранить лицо. А остальное отдадут. За твои два доллара. — Он хмыкнул. — Вот увидишь. Так всегда кончается. Гордятся, кричат, грозят — а потом торгуются за клочок.

Я молча смотрел на закрытые двери лифта и думал, что он, скорее всего, прав.

Глава 12

Эстер приехала в субботу, без звонка.

Хэнк сообщил, что внизу, в вестибюле «Плазы», меня спрашивает какая-то мисс Херст, и я, признаться, не сразу поверил. А потом велел пропустить.

Она вошла — и я не сразу её узнал. Прежней Эстер, холёной, породистой, сияющей, будто сошедшей с глянцевой обложки, не было. Точнее, была, но другая. Она коротко подстриглась — совсем коротко, по последней итальянской моде, что как раз входила в силу, открыв шею и уши, и от этой стрижки лицо её стало резче, взрослее, беззащитнее. Одета была скромнее прежнего — простое тёмное пальто, никаких фамильных мехов, минимум украшений. Будто нарочно сняла с себя все знаки принадлежности к клану Херстов. Только глаза остались прежними — большие, выразительные, те самые, «оленёнка Бэмби». И сейчас в них стояли слёзы.

— Кит, — сказала она, и губы у неё задрожали. — Пожалуйста. Прошу тебя. Не топи отца! Он не переживет этого…

Я молчал. Этот холеный Херст переживет всех нас. Семейка нарубила столько денег за последние лет пятьдесят, что там даже без корпорации хватит всем следующим поколениям. Внукам Эстер бояться нечего.

— Папа в панике, — она сделала шаг ко мне, комкая перчатки. — Я его таким никогда не видела. Он не спит, он почернел за два дня. Кит, я… я знаю, что это во многом из-за меня. Та статья. Я вас стравила, я подлила масла, я сделала тебя знаменем, я так виновата. Если бы я тогда промолчала…

— Эстер, — мягко перебил я. — Сядь. И послушай меня.

Она села на краешек кресла, напряжённая, готовая к худшему.

— Ты уже ничего не спасёшь, — сказал я без злобы, просто как есть. — И статья твоя тут ни при чём, не бери на себя лишнего. Механизм запущен. Машина работает, и остановить её не может уже никто — ни ты, ни я. — Я развёл руками. — И вот что ты пойми главное. Твоего отца топлю не я. Его топит Уолл-стрит. Понимаешь? Падающего толкни. Я всего лишь принёс туда бумаги. Даже не я, а Хьюз, которого репортеры твоего папаши прикладывали через день. А там, в этой воде, плавают такие акулы, что чуют миллиграмм крови за версту. А твой отец со своими векселями и облигациями налил в эту воду целые тонны крови — годами, по неосторожности, по самонадеянности. Акулы просто пришли на запах.

Эстер опустила голову. Плечи её вздрагивали.

Мне стало её жаль — по-настоящему. И, глядя на эту коротко стриженную, разом повзрослевшую девочку, оплакивающую крах своего мира, я вдруг решил, что незачем ей сидеть тут и захлёбываться слезами в гостиничном номере.

— Знаешь что, — сказал я, поднимаясь. — Хватит реветь. Поехали покатаемся. Развеемся. Погода дрянь, но у моря в такую погоду даже красиво. Идём.

Она посмотрела на меня непонимающе, но встала и пошла. Я сделал звонок, быстро оделся.

Внизу, под навесом «Плазы», Хэнк уже подал машину — мой золотой восьмиколёсный «Адлер», сверкающий даже под серым небом, с чёрными зайцами по бортам. Эстер, несмотря на всё своё горе, невольно ахнула, а Олсен с непроницаемым лицом распахнул перед нами тяжёлую дверь.

Мы выехали из города и покатили на восток, на Лонг-Айленд, к океану. Февральский день выдался промозглым и ветреным, небо висело низкое, свинцовое, срывался не то дождь, не то мокрый снег, и дворники размеренно возили все это по стеклу. Но чем дальше от города, тем пустыннее и чище становилось вокруг. Мы ехали мимо голых зимних дюн, мимо заколоченных на зиму летних коттеджей и закрытых купален, и наконец добрались до Монтока — самой оконечности острова, где земля обрывается в серый бушующий Атлантический океан.

Пляж был пуст и великолепен в своём зимнем запустении. Ветер гнал по свинцовой воде белые барашки, волны с грохотом разбивались о берег, чайки с криками носились над прибоем, распластав крылья на ветру. Мы вышли, и холодный солёный воздух ударил в лицо, разом выдув из головы всю духоту гостиничных разговоров о миллионах и векселях. Эстер запрокинула лицо к ветру, и я увидел, как ей это нужно — этот простор, эта стихия, это очищение.

Потом мы отогревались в маленькой рыбацкой таверне неподалёку — одной из тех, что работают круглый год для местных. Внутри было тепло, пахло дровами и морем, в очаге потрескивал огонь. Нам подали горячий молюсковый суп-чаудер, густой, обжигающий, и свежих устриц на льду, и глинтвейна. Эстер, продрогшая и раскрасневшаяся, ела с аппетитом, и на щёки её понемногу возвращалась краска, а в глаза — жизнь. А наевшись, мы вышли и от души покормили наглых монтокских чаек остатками хлеба — они выхватывали куски прямо из рук, дрались, орали, и Эстер впервые за весь день рассмеялась, звонко, стрельнула в меня глазками. А я пошутил, что скоро побережье заполонят отдыхающие, будут страдать от чаек, из наглости, да и… помета. Обсудили, как защищаться. Сошлись на том, что надо сидеть под большим зонтиком и не возникать. А там дальше уже как вывезет…

И вот тут, на ветру, кутаясь в пальто, она разговорилась. По-настоящему.

Рассказала про своё детство — золотое, укутанное в вату, на всём готовом. Про особняки, про гувернанток, про то, как её с малолетства учили, что она Херст, наследница, что за ней стоит имя и деньги деда. И как ей с юности хотелось выбраться из-под этой тени. Доказать — себе, отцу, всему свету, — что она чего-то стоит сама по себе, без фамилии, без дедовых миллионов. Что она — не приложение к империи, а человек. Отсюда журналистика — не светская колонка, какую ей прочили, а настоящая, злая, левая. Отсюда «The Nation». Отсюда та статья.

— Я хотела доказать, что справлюсь