Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Мистер Миллер. Девять дней назад вы улетели в Советский Союз в составе американской делегации журналистов. А четыре дня назад там при заходе на посадку разбился самолёт, и страна в одночасье лишилась половины руководства. И это при том, что там недавно умер Джозеф Сталин. Вы были там. Расскажите нам, что там происходит.

Я подумал секунду.

— Союз, совершенно не такой, как я его себе представлял. Это прям как на Луну слетал, ей Богу.

— В чём отличия?

— Во всём. — Я развернулся к камере. — Вот смотрите. Я, как всякий обычный американец, ехал туда с картинкой в голове: серые люди в очередях, портреты на каждой стене, все всего боятся, никто не улыбается, репрессии и прочее. Так вот. Портреты есть. Очереди тоже есть, врать не буду. А вот люди — обычные.

— Обычные?

— Абсолютно. — Я подался вперёд. — Я был в редакции их главной газеты. Знаете, что там происходит в половине десятого вечера, за час до сдачи номера? Ровно то же самое, что в моей редакции какого-нибудь Нью-Йорк джорнала: все кричат, все нервничают, наборщики ругаются, а резко поседевший редактор ходит и спрашивает, где вторая полоса. Я стоял и чувствовал себя как дома.

Саппл приподнял бровь.

— Мистер Миллер, вы сейчас, кажется, похвалили советскую прессу? Та, которая врет своему народу?

— А какая не врет? Откройте номер The New York Times!

Я спецом кинул стрелу в Пулитцера.

— И я вам там найду минимум пять мест, где написано не то, что есть, а то, что удобно издателю.

Зал зашумел.

— Например?

— Например, их заголовок про катастрофу под Иркутском — пока ехал из Гринфилда, где меня Даллес укорил в том, что я не читаю своих же газет, успел посмотреть в машине конкурентов — «Кремль в панике». Вы читали? Хороший заголовок, звучный. Только человек, который его написал, сидит на Сорок третьей улице и в Москве не был ни разу.

— А вы были.

— А я был. И я вам скажу, что паники там нет вообще. Есть траур, есть музыка Шопена на каждом углу и есть люди во власти, которые очень быстро и очень спокойно поделили между собой освободившиеся кресла. Простите, это что угодно, но не паника.

Саппл уважительно на меня посмотрел:

— Согласен, — сказал он. — Хочу вернуться к Правде. Главная газета коммунистов выходит тиражом шесть миллионов экземпляров ежедневно. У «Нью-Йорк Таймс» — полмиллиона.

— И они не развозят тиражи поездами — подхватил я — Они рассылают самолётами матрицы и печатают на местах, так что человек во Владивостоке читает ту же полосу, что и человек в Москве, в тот же день. Это инженерное чудо! Я снимаю шляпу.

— А содержание?

— А содержание там одно на всех, — сказал я. — И вот это я как раз не хвалю. Но кажется, мы с вами уже обсудили «честность» прессы. Хоть в Москве, хоть в Нью-Йорке?

Зал хмыкнул.

— Точно. Где вы еще были в Москве?

— Я был у них в Большом театре, — продолжал я. — Слушайте, я в жизни не видел такого зала. Красное с золотом, пять ярусов, люстра в три этажа хрусталя. И балерина, которой сорок три года, выходит на сцену и играет девочку четырнадцати лет — и весь зал ей верит.

Тут я, конечно, приврал, но не сильно.

— Я бы на месте американских властей, позвал труппу Большого на гастроли в Штаты. Это было бы хорошим ходом, который вернет доверие между нашими странами. Более того, готов выступить спонсором этих гастролей.

— То есть вам понравилось?

— Да. Мне понравились люди, — сказал я. — Мне понравилась Москва и Ленинград. И вот тут я скажу то, за что мне, наверное, завтра достанется.

Саппл молча сделал приглашающий жест. Ради таких эфир ведущие и живут.

— Я не разделяю установку на неизбежное противостояние двух систем.

По залу прошёл шорох.

— Кажется, сейчас в Сенате включили телевизоры! Поясните.

— Охотно. — Я посмотрел в камеру. — Восемь лет назад мы воевали вместе. Не рядом, а вместе, против одного врага, и никого это не смущало. Наши конвои шли в Мурманск, наши грузовики ездили по их дорогам, наши генералы обнимались с их генералами в Берлине. Как победители. Две системы, разные до последней запятой, — и ничего, справились.

— Тогда была война…

— Тогда была общая цель, — возразил я. — Вот и вся разница. Пока есть общая цель, разница в системах — это вопрос для университетских дискуссий. Как только общей цели нет, та же самая разница вдруг становится вопросом жизни и смерти.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю послать мистера Черчилля, англичанина, который в Фултоне объявил о новой, теперь уже холодной войне между нашими странами. — Я загнул палец. — Корея — это периферия. Это чужая гражданская война на другом краю света, в которую нас и советы втянули и в которой у нас за три года погибло тридцать три тысячи человек. Скажите мне, за что?

В зале стало очень тихо.

— И самое обидное, что война эта не нужна ни одной из сторон. Ни нам, ни им. Я в Москве разговаривал с людьми, которые это понимают не хуже нас.

— Вы полагаете, война кончится?

— Я полагаю, что она кончится уже совсем скоро, — сказал я.

Саппл выдержал паузу ровно такой длины, какая нужна.

— Хорошо. А Германия?

— А что Германия?

— Ну как же. — Он откинулся. — Страна разрезана на четыре части. Берлин разрезан на четыре части. Наши солдаты и их солдаты стоят друг напротив друга на одной улице. Вот это — тоже периферия?

— Это не периферия, — признал я. — Европа — это сердцевина. Но и тут есть решение.

— Какое же?

— Я был в Берлине позавчера, — сказал я. — Ехал из аэропорта в советской зоне через весь город в американскую. Хотите знать, что меня поразило?

— Что?

— Что никто нас не остановил.

— Ни одного поста. Ни одного шлагбаума. — Я развёл руками. — Я двадцать минут ехал по восточной части: пустыри, руины, стройки, лозунги на стенах. Разные. Потом в какой-то момент на улице просто стало светлее. Витрины, реклама сигарет, кинотеатр с очередью. И всё. Я в