Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

— Джек, Кристофер…

— Что случилось?

— У нас на линии Маккарти! — простонал Корриган.

Я медленно опустил стакан с водой.

— Джозеф?

— Да! — сказал Корриган. — Звонит на студийный коммутатор и просит вывести его в эфир.

В студии стало слышно, как гудят прожекторы.

Корриган сглотнул. — Кит, у нас две минуты до конца рекламы. Что делаем?

Я посмотрел на красную лампу.

Потом на Джека. Потом на пятьдесят человек в зале, которые уже поняли, что что-то происходит неладное и вытягивали шеи.

— Обязательно даём в эфир, — твердо сказал я — Боже, мы поднимем наши рекламные ставки вдвое

— Втрое! — кивнул Корриган, убежал обратно в режиссерскую.

Красная лампа зажглась.

— Мы снова в эфире, — сказал Саппл. — И у нас на линии, дамы и господа… — он выдержал паузу, — сенатор США от уважаемого штата Висконсин, председатель постоянной подкомиссии по расследованиям, Джозеф Маккарти. Сенатор, вы в эфире.

Зал ахнул.

Пятьдесят человек одновременно втянули воздух, и в студии стало очень тихо. Оператор на второй камере медленно опустил её на меня, и я увидел, как под потолком в режиссёрской прилипли к стеклу все, кто там был.

И динамики заговорили.

— Добрый вечер, мистер Саппл, спасибо, что дали слово, потому что то, что я сейчас услышал в эфире американской телевизионной станции, это, я вам прямо скажу, это то, ради чего я и работаю, ради чего работает моя подкомиссия, точнее против чего и я не буду ходить вокруг да около, потому что американский народ имеет право знать, кого ему показывают в его собственной гостиной.

Он говорил быстро. Очень быстро, без пауз, одной длинной строкой, и первая мысль у меня была самая простая: он читает.

Через десять секунд я понял, что нет. Он не читает. С ним явно что-то не так.

— Мистер Миллер только что, при свидетелях, при камерах, заявил нации, что он, цитирую, не разделяет установку на противостояние двух систем. Не разделяет! Человек, который владеет восемнадцатью газетами в этой стране, человек, у которого телевизионная сеть, радиостанции, не разделяет установку на противостояние с мировым коммунизмом, который в эту самую минуту убивает наших парней в Корее!

Саппл вопросительно посмотрел на меня. Буду ли я отвечать?

Я показал ему открытую ладонь: пусть говорит.

— И я хочу спросить, — продолжал сенатор, и голос у него пошёл вверх, — я хочу спросить прямо, по-американски. В феврале этого года этот джентльмен сидел перед моей подкомиссией. Сидел в зале триста восемнадцать, под присягой. И тогда он говорил красиво. Он очень красиво говорил про свободу. А потом он поехал в Москву. И знаете, что он оттуда привёз?

Неужели узнал про орден⁈ Внутри меня все похолодело. Но откуда? Даллесы меня слили? Вряд ли…

— Расскажите, сенатор, — сказал Саппл.

— Он привёз нам, — сенатор повысил голос ещё, — он привёз нам вот это вот все… Что там люди обычные. Что там редакция Правды там, как в американских газетах. Что нам надо, значит, договариваться. Понимаете, что происходит? Понимаете? Вот так это и начинается. Не с танков. Оно начинается с мягких слов в вечерней программе.

В зале кто-то кашлянул.

— Сенатор, — сказал я, — можно вопрос?

— Пожалуйста!

— Вы сейчас в Вашингтоне?

Пауза. Полсекунды, но она была.

— Я… да, разумеется, я в Вашингтоне, а где я должен быть?

— Просто уточняю. У вас вечер, как и у нас.

— У меня рабочий день, мистер Миллер! — Это прозвучало чуть громче, чем требовалось. — У меня рабочий день не кончается, пока в этой стране остаётся хоть один человек, который получает зарплату из Москвы!

— Прекрасно вас понимаю, — сказал я. — И вот что мне любопытно, сенатор. Вы сказали, что я говорил красиво. Про свободу…

— Говорили. Очень красиво говорили.

— А вы со мной тогда не согласились?

— Я… — Он запнулся. — Я не про это сейчас.

— Нет, я просто хочу понять. — Я откинулся в кресле. — Вы считаете, что я тогда врал про свободу? Или считаете, что я тогда говорил правду, а теперь вру?

— Я считаю, что вы опасны!

— Это не ответ на вопрос!

— Это и есть ответ! — Он опять взял высокую ноту. — Это исчерпывающий ответ, мистер Миллер, потому что человек, который сегодня рассказывает Америке, какая хорошая в Москве редакция газеты, завтра будет рассказывать Америке ещё что-нибудь, коммунистическое. И это, между прочим, классическая схема, классическая, я эту схему изучаю восьмой год.

— Давайте подробнее про схему. В чем она? — спросил я.

— Сначала культура, — отчеканил Маккарти. — Сначала всегда культура. Балет. Музыка. Гастроли. Вы же тут только что предлагали гастроли, я слышал! Вся Америка слышала. Сначала к нам приезжает русский балет, а потом оказывается, что полстраны читает «Капитал» Маркса. Потому, что это взаимосвязанные вещи!

— Сенатор, а вы не любите балет? «Капитал» вам не по душе, это мы уже поняли.

В зале засмеялись.

— При чём тут я?

— Просто вы про него говорите уже второй раз.

Ведущий хмыкнул.

— Я говорю про метод, — сказал Маккарти. — Я говорю про метод проникновения, который применяется системно, и я про это говорил в Балтиморе, и в Милуоки, и я про это говорил на прошлой неделе… — он замолчал на полслова, — … я говорил про то, что сначала всегда идёт культура. Наши ценности…

Тут он повис и замолчал.

Я вопросительно посмотрел на Саппла. Ведущий очнулся от этой тирады, произнес:

— Сенатор, алло! Вы с нами?

— Да я на проводе. О чем мы говорили?

Да он бухой! Вот в чем дело…

— Сенатор — сказал я мягко. — Давайте я вам отвечу по существу.

— Давайте.

— Я против тоталитаризма. Какого цвета он бы ни был. Красный или красно-бело-синий. Я против того, что советскую студентку могут выгнать из института просто потому, что она разговаривала с иностранцами, проводила время в их компании. Но я также против того, что голливудских сценаристов сажают в тюрьму, просто потому, что они отказались доносить на своих коллег! Нет плохих политических систем, есть плохие люди, чиновники в этих системах.