Ловелас. Том 8 - Илья Взоров
Управился примерно за сорок минут. Галопом по Европам, но у меня сильные топы — на них вся надежда.
Когда мы вышли из INS, Эстер с Мардж ждали в коридоре. Обе с одинаковым выражением лица.
Тем самым, с каким дети стоят у двери в комнату, где спрятан подарок.
— Кит, — сказала Эстер. — У нас для тебя сюрприз!
— Хороший?
— Твой пентхаус на последнем этаже.
— А что с ним? — Я насторожился. — Сожгли?
— Наоборот, — засмеялась Мардж.
Дамы переглянулись.
— Мы решили сделать тебе подарок, — объяснила Эстер. — От корпорации, так сказать. Мардж наняла дизайнера…
Ой-ой-ой!
— Мардж наняла дизайнера, — повторил я. — Мой финансовый директор.
— У меня в семье двоюродный брат архитектор, — невозмутимо сказала Мардж. — И, между прочим, всё вписано в статью на содержание административных помещений, так что бухгалтерия еще и налоговый вычет получит.
— И что вы там сделали?
— Косметический ремонт. Новая мебель, дизайн.
Мы пошли к лифтам.
— И как вы, позвольте спросить, выясняли, что мне понравится?
— Я звонила Полли.
Я остановился посреди коридора.
— Ты звонила Полли?
— Дважды, — сказала Эстер. — Первый раз она очень быстро свернула разговор и повесила трубку. Со второго раза все-таки разговорилась.
— Кит, — вставила Мардж, — она у тебя невероятно скрытная. Я с банкирами разговариваю легче.
— И что она вам сказала?
— Что у тебя в предпочтениях — эклектика.
Я моргнул.
— Что у меня?
— Эклектика, — с удовольствием повторила Эстер. — Именно так и сказала. Что ты не любишь, когда всё в одном стиле, что тебе нужно, чтобы старое стояло рядом с новым, и что если будет слишком чинно — ты в этом жить не станешь.
Я подумал.
А ведь права. Полли меня просчитала…
Лифт подошёл, и мы вошли втроём.
Кабина была отделана ореховым деревом, с зеркалом в полстены и бронзовой решёткой указателя этажей. Мардж нажала кнопку, двери закрылись и мы поехали вверх.
Пока кабина набирала ход, положил обе руки девушкам на талии.
Эффект был мгновенный.
Обе, не сговариваясь, порозовели — Мардж пятнами на шее, Эстер до самых ушей, — и обе сделали вид, что смотрят на указатель этажей. Очень внимательно!
Я подождал этажа три.
Потом опустил ладони ниже. На упругие попки, слега сжал ладони на ягодицах.
— Кит! — Эстер дёрнулась. — Что ты делаешь⁈
Мардж не сказала ничего.
Вообще ничего. Стояла, глядя прямо перед собой, и только дыхание у неё изменилось.
Ей нравилось. Причём нравилось настолько, что она даже не пыталась это изобразить иначе.
— А если кто-нибудь войдёт? — грудь Эстер заходила ходуном.
— Тогда, — сказал я, — мы попросим человека выйти. Настоятельно.
— А если он не захочет
— Значит, я его уволю. Директор и владелец же может расстаться с любым сотрудником в любой момент? В этом же суть капитализма?
Эстер фыркнула — и не убрала мою руку. Мардж тоже.
Тридцать девять, сорок. Звонок.
Двери разъехались.
И я встал на пороге.
Потому что от прежнего пентхауса не осталось почти ничего.
Начиналось всё с приёмной. Теперь тут сделали настоящую переднюю: светлый паркет ёлочкой, стена обшита узкими рейками светлого дерева, низкая стойка для секретаря с изогнутой фанерной спинкой — из тех новых, гнутых, что начали делать на Восточном побережье года два назад и за которыми теперь очередь. Два кресла на тонких металлических ножках, чёрные, кожаные. Круглый стеклянный столик. И одна большая лампа на штативе, с абажуром из белого матового стекла, направленным в потолок.
Никаких дубовых панелей. Никакой бронзы. Ни одного прежнего позолоченного херстовского завитка.
— Ну как? — тихо спросила Эстер.
Я не ответил и пошёл дальше.
Кабинет изменился радикально.
Панорамные окна, разумеется, остались — их убрать невозможно, да и незачем, за ними лежал Манхэттен, и в шесть вечера он уже начинал зажигаться. Стол по-прежнему стоял боком к окну, чтобы город был по правую руку, — это Мардж запомнила и не тронула.
Но он был другой.
Не тот монументальный гроб красного дерева, за которым сидел Кросетти, а длинный, лёгкий, на конических ножках, со столешницей орехового шпона и без единой тумбы — всё убрано в отдельный низкий комод у стены. Кресло чёрной кожи с подголовником, на крестовине. Большой напольный сейф со вставленным ключом. Я его сразу прибрал.
Телетайп остался на прежнем месте, у левой руки, — я на этом настоял бы в любом случае. Телевизор тоже не пропал, но его переставили и встроили в стенку с полками. И надо сказать, очень удачно.
А на стенах висело такое, чего в этом здании ранее не было. Настоящая картина, где Мэрилин в белом платье, с низким декольте посылает воздушный поцелуй. Развевающиеся волосы, перчатки… Боже, как это красиво!
— Это что?
— Нью-йоркский художник, — сказала Мардж. — Поллак. Работает в стиле drip painting в Гринвич-Виллидж. Говорят, через десять лет будет стоить втрое.
— Ты купила картину как инвестицию?
— Я финансовый директор, Кит. Я всё покупаю как инвестицию.
— Сколько?
— Семь тысяч
— Я выпишу ему чек из своих еще на три. Премия
— Это будет удачно… Мы хотим пригласить его сотрудничать с нашими журналами. Обложки и прочее.
Напротив, на длинной стене, над столом для совещаний, висели мои любимые постеры.
Три штуки, в узких металлических рамах, подсвеченные сверху. Тоже Мэрилин, из серии на красном бархате. Но не календарные с голым телом, а увеличенные кадры, зернистые, обрезанные жёстко и неожиданно: один только глаз и линия скулы; плечо и рука; смеющийся рот…
Я долго на них смотрел.
— Это твоя идея? — спросил я Эстер.
— Моя. — Она чуть подняла подбородок. — Я сказала дизайнеру: у Кита главное дело жизни — это журнал Ловелас. Она твоя фанатка, кстати. Первый номер зачитала до дыр. Остальные тоже. Вот она и предложила, сделать такую необычную